Криминалистику придумали не ученые, а, по большей мере, копы, ведомые лишь интуицией. По мере того, как распутываются сотни уголовных дел, многие установившиеся криминалистические методы попадают под удар. Посмотрим поближе на эту сомнительную науку, из-за которой за решеткой оказываются невинные люди.

11 января 1992 г. присяжные по делу об убийстве, обвиняемым в котором выступал Рой Браун (Roy Brown), заслушали показания стоматолога по имени Эдвард Мофсон (Edward Mofson). Для подтверждения своих полномочий доктор Мофсон заявил, что является дипломированным одонтологом-криминалистом, членом шести профессиональных организаций, и что он давал криминалистические консультации по всему штату Нью-Йорк. Затем он объяснил, что несколькими месяцами ранее его вызывали в морг округа Каюга, штата Нью-Йорк, для осмотра тела 49-летней Сабины Кулаковски (Sabina Kulakowski).

Труп Кулаковски был обнаружен пожарником-добровольцем на проселочной дороге приблизительно в 270 метрах от загородного дома, в котором она проживала, и который был сожжен той ночью дотла. Она была сильно избита, на ее теле были обнаружены ножевые ранения и множество следов от укусов. Браун был первым подозреваемым в совершении этого ужасного убийства. За неделю до преступления этот 31-летний пропойца был выпущен из тюрьмы, где находился по обвинению в том, что угрожал «истребить всех» в бюро социального обслуживания, где работала Кулаковски. По распоряжению социальной службы его дочь была направлена на патронатное воспитание. В добавление к этому мотиву, на суде окружной прокурор представил дополнительные косвенные улики, включая показания двух бывших жен Брауна о том, что он их избивал. Однако именно Мофсон, ныне покойный, стал основной деталью обвинения.

Мофсон показал, что семь следов от укусов, обнаруженных на теле Кулаковски, «в точности совпадают» с оттиском зубов Брауна. Это было единственной физической уликой, связывающей Брауна с этим преступлением. Несмотря на то, что эксперт со стороны защиты оспорил показания Мофсона, присяжные признали Брауна виновным в убийстве второй степени. Его приговорили к 25 годам тюремного заключения.

Годы шли, и мало кто прислушивался к крикам Брауна о своей невиновности, раздающиеся из его камеры в исправительном учреждении «Эльмира», но потом удача неожиданно улыбнулась ему. Сгорел дом его отчима, унеся с собой все судебные документы. Чтобы восстановить их, Браун подал открытый запрос о выдаче документов в управление округа. Шериф, который занимался запросом Брауна, по ошибке отправил ему все следственное дело целиком, которое обнаружило еще одного подозреваемого: Барри Бенч (Barry Bench), пожарник, нашедший тело Кулаковски. Брат Бенча встречался с Кулаковски, но их встречи прекратились за два месяца до убийства, и, как говорят, Бенчу очень не нравилось, что она продолжала жить в их семейном загородном доме. В 2003 г., за день до Рождества, Браун отправил Бенчу письмо, в котором писал о своем намерении добиться анализа ДНК: «Присяжные могут ошибаться», — писал он. Но «ДНК — это создание Бога, а Бог не ошибается». Вскоре после получения письма Бенч покончил с собой, прыгнув на рельсы перед пассажирским поездом. Анализ ДНК подтвердил виновность Бенча в убийстве Кулаковски, и Брауна освободили.

Может показаться, что ошибочное опознание, отправившее Брауна в тюрьму на 15 лет, представляет собой лишь редкий сбой системы уголовного правосудия США. Но это не так. Благодаря тому, что анализ ДНК позволил пересмотреть доказательства прошлых дел, полученные в результате биологической экспертизы, было отменено более двухсот обвинительных приговоров. Более чем в половине этих дел приговор основывался на криминалистическом анализе.

По телевидению и в кино эксперты-криминалисты распутывают сложнейшие дела при помощи научной проницательности, ультрасовременных технологий и чертовского упорства. Наивное изумление, возникающее при просмотре всего этого, породило новый правовой феномен медиа-эры, известный как «эффект расследования на месте преступления». Присяжные регулярно наделяют уверенных научных экспертов практические мифической непогрешимостью, потому что те напоминают им отважных героев детективных сериалов. Однако реальный мир криминалистики совсем не таков. Судебные лаборатории Америки перегружены, недоукомплектованы и находятся под огромным давлением прокуроров, требующих результаты. Согласно исследованию, проведенному Министерством юстиции в 2005 г., в среднем судебная лаборатория отстает на 401 заявку, не успевая их обрабатывать. Кроме того, несколько городских и государственных отделов судебной экспертизы были уничтожены скандалами на основании неправильного обращения с уликами и открытого мошенничества.

Тем не менее, более глубокая проблема криминалистики — ее общая правомерность. Следы укусов, характер разбрызгивания крови, баллистика и волосы, анализ волокон и почерка — все это звучит так заманчиво в зале суда, но большая часть «научности», стоящей за криминалистикой, покоится на удивительно шатком фундаменте. Многие авторитетные формы доказательств являются продуктом весьма субъективного анализа, выполненного людьми с минимальным образованием. Согласно информации Американского общества директоров криминалистических лабораторий, для того, чтобы сделать карьеру в криминалистике, не требуется никакой ученой степени. И даже наиболее опытные и уважаемые профессионалы могут делать ошибочные выводы, потому что предмет исследования большинства отраслей криминалистики неполон, а принятые методологии, зачастую, неточны. «Здесь нет научного основания», — говорит профессор правоведения университета штата Аризона Майкл Сакс (Michael Saks). «Стоит копнуть поглубже, и вы увидите, что там полно нескладухи».

Неудивительно, что движение, выступающее за реформирование судебно-экспертной системы США, набирает обороты. Ряд досадных провалов даже на высших уровнях правоохранительной системы подлил масло в огонь. После взрыва поезда в Мадриде в 2004 г. сотрудники ФБР арестовали юриста из штата Орегон Брэндона Мэйфилда (Brandon Mayfield) и две недели продержали его в тюрьме. Арестован он был на том основании, что его отпечатки пальцев совпали с отпечатками, обнаруженными на мешке с детонаторами, найденном недалеко от места преступления. Однако, как выяснилось позже в ходе расследования, проведенного Министерством юстиции, компьютерная программа ФБР, анализирующая отпечатки пальцев, указала не на совпадение его отпечатков с отпечатками подозреваемого, а на «весьма близкое несовпадение». За неимением каких-либо статистических данных относительно того, насколько редки случаи подобного сходства, следователи быстро убедили себя, что Мэйфилд и есть главный подозреваемый.

В следующем 2005 г. Конгресс поручил Национальной академии наук (НАН) исследовать состояние криминалистики в правоохранительной системе США. Результатом исследования стал гневный отчет, вышедший в феврале этого года, указывающий на «серьезные недостатки» государственной системы криминалистики и выступающий за необходимость больших реформ. Особо в нем подчеркивался тот факт, что ни одна криминалистическая дисциплина, помимо анализа ДНК, не способна «с достаточной долей уверенности» связать улики с подозреваемым. Вывод напрашивается сам собой: возможно, еще много Роев Браунов сидят сейчас за решеткой, обвиненные на основании халтурной науки. Есть еще и другая сторона медали: много плохих парней, которые должны быть в тюрьме, по-прежнему гуляют на свободе. В ходе изучения случаев оправдания заключенных по результатам анализа ДНК, проведенного проектом «Невиновность», выяснилось, что настоящие преступники были найдены в 103 случаях, что составляет приблизительно половину всего объема исследования. При этом, во всех случаях, кроме одного, преступник совершил, по меньшей мере, одно серьезное преступление после того, как в тюрьме оказался невинный человек.

Из-за ошибочных судебных доказательств Рой Браун треть своей жизни провел в тюрьме за убийство, которое не совершал.

Научный метод является определяющим в нашем понимании физического мира. Исследуй вопрос, выработай гипотезу, испытай гипотезу, проанализируй данные и затем опубликуй результаты для их оценки коллегами — для ученых этот процесс носит священный характер. Однако криминалистику создали не ученые. Ее создали копы, зачастую ведомые только лишь интуицией, в поисках надежных способов сопоставления улик с показаниями против подозреваемых. Исследование, проведенное ими, очевидно, концентрировалось на поисках новых методов заключения преступников в тюрьму.

В научном сообществе юридические науки получают сравнительно слабый поток федерального финансирования. В 2007 г. Национальный институт юстиции получил 21 грант на криминалистические исследования (не считая ДНК) общим размером 6,6 млн. долларов; Национальные институты здравоохранения получили 37 275 грантов общим размером 15 млрд. долларов. А без обилия статистически подкрепляемых исследований в поддержку своих доказательств судебным экспертам приходится полагаться на собственную интуицию и опыт коллег. «Нельзя взять несколько случаев из практики и сказать «О, с этими людьми это сработало. Наверное, это надежный способ», — говорит Карен Кафадар, профессор статистики университета штата Индиана и член комитета НАН. «Это же не двойное слепое плацебо-контролируемое исследование методом случайной выборки».

Ошибки ФБР в деле о взрывах в Мадриде особенно удивляют, потому что подвергают сомнению один из золотых стандартов средств доказывания — отпечатки пальцев. В последнее время судебные эксперты всерьез обеспокоились точностью «анализа папиллярных гребней», который является фундаментом идентификации отпечатков пальцев. Считается, что отпечатки пальцев уникальны, но процесс их сопоставления не имеет статистически достоверной модели. Судебные эксперты, как правило, работают в неидеальном мире, где отпечатки, взятые в полицейском участке с помощью чернильной подушки, сравниваются со смазанными и фрагментарными отпечатками, оставленными на месте преступления. Тем не менее, как пишет профессор правоведения Калифорнийского университета из Лос-Анджелеса Дженифер Мнукин (Jennifer Mnookin): «Эксперты по отпечаткам пальцев в большинстве своем дают показания на языке абсолютной уверенности».

В ходе исследования, проводимого в 2006 г. университетом Саутхемптона в Англии, шестерых ветеранов-дактилоскопистов попросили изучить отпечатки, взятых из реальных уголовных дел. Экспертам не сказали, что они уже изучали эти же самые отпечатки ранее. Исследователи хотели узнать, может ли контекстная информация — например, к некоторым отпечаткам прилагалось примечание, что подозреваемый уже сознался — повлиять на результаты. Однако эксперимент открыл гораздо более серьезную проблему: результаты анализа дактилоскопистов оказались непоследовательными, независимо от контекста. Лишь двое из шести экспертов сделали такое же заключение, как и в первый раз.

У баллистики имеются те же самые недостатки. Будучи частью анализа следов, оставляемых инструментом на обрабатываемой поверхности, баллистическое сличение основывается на теории о том, что когда пуля выстреливается, ствол оружия оставляет на ней уникальные следы. Таким образом, на двух пулях, выстрелянных из одного оружия, должны остаться идентичные следы. Тем не менее, принятых стандартов относительно того, при каких условиях следы на пулях можно считать идентичными, не существует. Присяжным приходиться доверять показаниям экспертов. «Ответ „Я смогу распознать это, когда увижу“ считается приемлемым», — говорит Адина Шварц (Adina Schwartz), профессор правоведения и специалист в области баллистики из колледжа уголовного права имени Джона Джея.

Сомнения вызывают не все криминалистические дисциплины

Методы, произошедшие из органической химии и микробиологии, имеют более прочный научный фундамент. Например, хроматография, метод разделения сложных смесей, позволяет определить присутствие химических веществ в жидкостях организма — важное доказательство в делах о наркотиках. Анализ ДНК не только установил новый научный стандарт судебного доказательства, он также продемонстрировал, что настоящая наука быстро не делается.

Структура двойной спирали ДНК была открыта в 1950-х, но лишь спустя 30 лет анализ образцов достиг такого уровня, что его стало возможно применять для положительной идентификации. В 1987 г. сексуальный маньяк по имени Томми Ли Эндрюс (Tommie Lee Andrews) стал первым человеком в США, осужденным при помощи анализа ДНК. Тем не менее, еще несколько лет в научных кругах продолжались исследования и споры о том, что следует считать удовлетворительным совпадением. Технология, появившаяся в результате, была широко принята и при этом она поддается количественному выражению (при самом современном анализе вероятность случайного совпадения ядерной ДНК двух посторонних людей составляет один к квадрильону).

Однако, анализ ДНК составляет менее 10% всех дел экспертно-криминалистических лабораторий США. Дальнейшая цель, и все с этим согласны, состоит в том, чтобы и вся криминалистика получила более твердый научный и статистический фундамент. В этой области уже ведется многообещающая работа: Шаргур Шрихари (Sargur Srihari), специалист в области распознавания образов из университета штата Нью-Йорк в Буффало, разрабатывает программу, которая поможет количественно определить точность совпадения отпечатков пальцев. А Николас Петрако (Nicholas Petraco), химик и математик из «Джона Джея», работает над базой данных микроскопических следов и вмятин, чтобы придать процессу идентификации инструментов взломщика статистическую значимость.

Авторы отчета Академии наук рекомендуют создать новый независимый институт — Государственный институт криминалистики, который бы стал главным органом, ответственным за финансирование исследований, а также за стандартизацию следственного материала и аттестацию экспертов-криминалистов. При правильном функционировании подобной системы, присяжные слушали бы только аттестованных в своей области экспертов, работающих в аккредитованных лабораториях.

Не исключено, что в результате тщательной и серьезной научной работы такие дисциплины, как дактилоскопия и баллистический анализ, имеющие большую историю и огромное количество образцов, превратятся в более надежный стандарт следственного материала. Однако многие другие криминалистические дисциплины можно охарактеризовать, как менее надежные. Следы укусов, опечатки ног, следы шин, почерк, кровавые пятна и прочие формы анализа, страдающие от обилия запутывающих неизвестных, в итоге могут служить лишь в качестве исключающих или условных подтверждающих улик. Некоторые виды доказательств могут полностью дискредитироваться. Именно это произошло с анализом образцов голоса и анализом свинца пуль, которые были популярны, пока соответствующие исследования не продемонстрировали существенный процент ошибок.

Реакция криминалистического сообщества на возрастающую критику неоднозначна. Некоторые чувствуют себя оскорбленными и называют это «пропагандой» адвокатов и снобизмом академиков. Дин Джиламас (Dean Gialamas), президент Американского общества директоров криминалистических лабораторий, утверждает, что у большинства методов есть «твердый научный фундамент», даже если они и не подвергались таким прикладным исследованиям, которые нужны, чтобы удовлетворить критиков. Он также замечает, что его организация давно выступает в защиту стандартизации и более строгих этических правил, чтобы наемники не могли засорить залы суда ложными показаниями. В конечном счете, Джиламаси и большинство экспертов уверены, что их методы будут обоснованы дальнейшими исследованиями. Даже те, кто критикуют сегодняшнюю систему, соглашаются, что криминалистика должна оставаться ключевой деталью правопорядка. «Давайте лишь будем делать это как можно тщательнее и честнее», — говорит Сакс.

Потребуются годы, чтобы совместить строгость научного метода с потребностями и порядками судебной системы. А тем временем сомнительная криминалистическая наука будет и дальше перевешивать чашу весов правосудия. Неверные решения, принятые в зале суда, могут погубить жизнь невинного человека. Двадцать лет назад такое случилось со Стивеном Барнсом (Steven Barnes). Тогда ему было 23, он был обвинен в изнасиловании и убийстве шестнадцатилетней девушки. Его никогда не арестовывали раньше, и он был уверен, что его отпустят. Однако, судебный эксперт Илэйн Паглиаро (Elaine Pagliaro) показала, что исследовав при помощи микроскопа два волоса, обнаруженных в пикапе Барнса, она установила их сходство с волосами пострадавшей. Также она заметила, что образцы почвы, взятые с машины, совпадают с землей на месте преступления, и что даже характерный узор джинсовой ткани одежды пострадавшей совпадает со следом, обнаруженным на его автомобиле.

Преимущественно из-за ее показаний Барнс был приговорен к 25 годам тюремного заключения. В прошлом году он прошел анализ ДНК и был освобожден. Он никогда не выходил в интернет и не пользовался сотовым телефоном, а его девушка, которая сначала хранила ему верность, когда он сел в тюрьму, давно вышла замуж. В интервью нашему изданию Барнс сказал, что изо всех сил старается не поддаваться обиде и ожесточению, даже по отношению к присяжным. «Наверное, они думали, что она [Паглиаро] знает, о чем говорит».

Паглиаро, опытный аналитик полиции штата Коннектикут, недавно приняла участие в написании книги под названием «Реальный мир криминалиста». «По-моему, такое критическое отношение только на пользу», — говорит она. «Очень важно, чтобы люди имели реальное представление о том, на что способна эта наука». Что касается дела Барнса, дело не в неправильности ее показаний, а в том, что все они основывались на статистически неподтвержденной науке. «Ужасно осознавать, что кто-то провел все это время в тюрьме», — говорит она. «Все что ты можешь сделать, это оглянуться назад и спросить: «Сделали ли мы все, что могли?».

Многие молодые люди предпочитают удовольствия политике, но как долго это будет продолжаться?

Одна из причин успеха избирательной кампании Барака Обамы заключается в блестящем использовании молодого поколения электронных пропагандистов. Они без устали писали в блогах и социальных сетях, тем самым помогая привлекать внимание, собирать деньги, получать голоса и повышать политическую сознательность в Америке в целом.

Все это стало вехой в политической истории интернета. Но изменяющийся — и, в своей лучшей форме, освободительный — характер современных средств коммуникации возымел еще более впечатляющий эффект в более бедных и суровых обществах: в странах, в которых авторитарные режимы и строгие нравы до недавнего времени предоставляли молодежи небольшое пространство для маневра.

В умах многих, наблюдающих за развитием интернета, возникает следующий вопрос: молодежь получает доступ к текстовой, визуальной и звуковой информации, далеко выходящей за пределы познаний их родителей, как они воспользуются этим доступом? Будут ли они пытаться изменить мир или будут лишь развлекаться, устроившись поудобнее?

Столь многие признаки указывают на выбор второго варианта, что ученые мужи даже изобрели новое слово, чтобы описать это — кибергедонизм. К ужасу идеалистов, похоже, что молодежь во многих странах отказывается от политической борьбы предыдущих поколений, выбирая вместо неё некую цифровую нирвану, пируя среди огромного количества фильмов, музыки, общения и, конечно же, сексуальных возможностей. Одной из привлекательных особенностей кибергедонизма является то, что по сравнению с политикой, он вряд ли привлечет внимание властей.

Электронные забавы молодых варьируются от невинных до смертельно опасных. Один из бестселлеров Нигерии предоставляет молодежи советы «как тронуть сердце при помощи незабываемого текстового сообщения». Молодым индийцам нравится бороздить брачные сайты в поисках подходящей пары. Новобрачные, желающие отметить это событие посещением известного места, такого как Тадж-Махал, могут вместо этого совершить виртуальное путешествие. В более богатых азиатских странах (Южной Корее и Сингапуре) молодежь увлекается сетевыми азартными играми, часто переходящими в пристрастие. Конечно, кибергедонизм не может заменить реальный флирт и секс, но он позволяет удалить некоторые препятствия на этом пути. В Чили родилась новая молодежная культура, известная как «движение Покемон», в котором подростки со странными прическами собираются для поцелуев или чего-то большего. Все это, так же как и деятельность консервативных молодежных групп, которые это не одобряют, координируется электронными средствами.

В Китае две трети участников опроса общественного мнения согласились с тем, что «Настоящие отношения, существующие лишь в сети, возможны», в Америке с этим согласилась одна пятая опрошенных. Безусловно, не все китайцы довольствуются лишь виртуальным миром: один доктор, которая работает в телефонной линии помощи беременным, сказала, что половина всех звонков поступает от девушек, которые познакомились с парнями в сети.

Во многих странах именно доступ к порнографии является ключевым фактором, притягивающим молодых людей в сеть. Посетители интернет-кафе в странах Среднего Востока или Юго-Восточной Азии часто удивляются, видя лишь мужскую клиентуру, неуклюже прикрывающую свои дисплеи от посторонних глаз. Владельцы кафе всё прекрасно знают, и еще они знают, что борьба за нравственность погубит их бизнес. А в ультраконсервативной Саудовской Аравии порнография является самым распространенным материалом, передаваемым между мобильными телефонами подростков.

В связи с развитием кибергедонизма перед политическими лидерами и религиозными учреждениями встает дилемма: следовать за молодежью в сеть или тщетно пытаться увести их от компьютера?

В Азии некоторые политики попытались извлечь из кибергедонизма прибыль, представляясь его ярыми поклонниками. В ходе прошлогодних выборов в Тайване кандидаты соревновались между собой, кто окажется более дружественным молодежи и интернету. Один из них в качестве своего представителя нанял участника хэви-металлической группы и разместил ряд рекламных роликов на YouTube. Его не возмутили откровенные разговоры про популярный эротический фильм «Вожделение» (Lust, Caution).

В авторитарных государствах с поднимающимся уровнем жизни — таких как Россия и Китай, до недавнего времени — официальная толерантность по отношению к кибергедонизму была чем-то вроде соглашения Фауста, предложенного властями: мы позволим вам развлекаться по-новому, если вы не будете лезть в политику. Но теперь, когда экономики прокисли, продолжит ли молодежь держаться за свою сторону этой сделки?

Спонсоры:
Раскрутка и продвижение сайтов — успешный опыт создания и раскрутки более 50 сайтов, высокое качество работы и доступные цены.
Недвижимость в Болгарии.

Вннимание:
BloggyStyle.ru — обмен интересными постами.

«Дэйв, прекрати. Прошу тебя, прекрати. Остановись, Дэйв. Ты можешь прекратить, Дэйв?». Так суперкомпьютер HAL умолял непреклонного космонавта Дэйва Боумана в известной и, странным образом, трогательной сцене ближе к концу картины Стенли Кубрика «2001: Космическая Одиссея». Боуман, которого неисправная машина чуть было не отправила на смерть в глубины космоса, спокойно и хладнокровно отсоединял схемы памяти, управляющие ее искусственным мозгом. «Дэйв, мой мозг умирает», — безнадежно проговорил HAL. «Я это чувствую. Я это чувствую».

Я тоже это чувствую. В последнее время у меня появилось неуютное ощущение, что кто-то или что-то ковыряется в моем мозгу, перераспределяя нейронные схемы и перепрограммируя память. Мой мозг не умирает, насколько я могу судить, но меняется. Я уже не думаю так, как думал раньше. Особенно это заметно при чтении. Раньше я с легкостью погружался в книгу или длинную статью. Мозг увлекался повествованием или поворотами дискуссии, и я часами бродил по длинным дорогам прозы. Теперь такое редко случается. После двух-трех страниц внимание начинает рассеиваться, появляется какая-то суетливость, я теряю нить, начинаю искать, чем бы еще заняться. Такое ощущение, что мне постоянно приходится подтаскивать свой непослушный мозг обратно к тексту. Глубокое чтение, которое раньше происходило совершенно естественно, превратилось в борьбу.

Кажется, я знаю, в чем дело. Уже более десяти лет я провожу много времени в Интернете: ищу, брожу, а иногда и вношу дополнения в эту великую базу данных. Для меня, как для писателя, Паутина стала просто находкой. Для исследования, на которое раньше уходили дни, проведенные в окружении стопок периодических изданий в читальных залах библиотек, теперь требуется лишь несколько минут. Пара поисковых запросов в Google, несколько кликов по ссылкам, и вот я уже получил достоверные факты или отточенные цитаты, которые искал. Даже когда не работаю, я продираюсь сквозь информационные заросли Сети — читаю и пишу электронные письма, просматриваю заголовки и посты в блогах, смотрю видеоролики и слушаю подкасты или просто путешествую от ссылки к ссылке и к ссылке. (В отличие от сносок, с которыми их иногда сравнивают, гиперссылки не просто указывают на соотносящиеся материалы, они подталкивают вас к ним.)

Для меня, как и для других, Сеть стала универсальным медиа-средством, каналом практически всей информации, поступающей в мой мозг через глаза и уши. Есть множество преимуществ моментального доступа к столько невероятно богатому информационному хранилищу, все они были в свое время широко описаны и должным образом восхвалены. «Идеальные способности силиконовой памяти», — писал Клайв Томпсон (Clive Thompson) в журнале «Wired», «могут оказаться большим подспорьем мышлению». Но это подспорье имеет свою цену. Как в 60-х годах заметил теоретик в области средств массовой информации Маршал Маклюэн, СМИ — это не просто пассивные информационные каналы. Они не только поставляют пищу для размышлений, но они также формируют и сам процесс мышления. И в этом смысле, кажется, Сеть урезает мои способности концентрироваться и размышлять. Теперь мой мозг принимает информацию лишь в том виде, в котором ее распространяет Сеть: в быстродвижущемся потоке частиц. Раньше я нырял в море слов с аквалангом. Теперь я проношусь по поверхности как на водных лыжах.

И я не единственный. Когда я упомянул о своих проблемах с чтением в разговоре с друзьями и знакомыми, большинство из которых — люди читающие, многие сказали, что с ними тоже происходят подобные вещи. Чем больше они пользуются Паутиной, тем больше усилий им приходится прилагать, чтобы концентрировать внимание на длинных текстах. Некоторые блоггеры, которых я читаю, также начали говорить об этом явлении. Скотт Карп (Scott Karp), который ведет блог об онлайновых СМИ, недавно признался, что совсем перестал читать книги. «В колледже я изучал литературу и был ненасытным читателем», — пишет он. «Что произошло?». Он продолжает размышлять в поисках ответа: «Что если я читаю только в Сети не потому, что изменился способ чтения, т.е. не потому, что я ищу удобства, а потому, что изменился СПОСОБ МЫШЛЕНИЯ?».

Брюс Фридман (Bruce Friedman) ведет блог об использовании компьютеров в медицине и тоже описывает, как Интернет изменил его умственные привычки. «Я практически полностью утратил способность читать и поглощать длинные статьи, будь то в Сети или на печати», — писал он в этом году. Патологоанатом, который давно входит в преподавательский состав медицинской школы университета Мичигана — Фридман конкретизировал свое высказывание в телефонном разговоре со мной. Его мышление, сказал он, перешло в режим «стаккато», отражая процесс быстрого просмотра коротких абзацев текста из нескольких источников в Интернете. «Я уже не смогу прочитать «Войну и мир», — признается он. «Я утратил эту способность. Даже пост в блоге длиной более трех-четырех абзацев — это уже слишком много. Я лишь бегло просматриваю его».

Примеры из жизни сами по себе ничего не доказывают. И мы ожидаем длительных неврологических и психологических экспериментов, которые дадут нам четкую картину того, как использование Интернета влияет на познавательные способности. Однако недавно опубликованные результаты исследования онлайновых привычек, проведенного сотрудниками медицинского колледжа лондонского университета, указывают, что мы вполне уже можем находиться в процессе полной трансформации способов чтения и мышления. В рамках пятилетней исследовательской программы ученые изучили компьютерные логи, документирующие поведение посетителей двух популярных научных сайтов, один из которых поддерживается Британской библиотекой, а другой — учебно-просветительским консорциумом Великобритании. На сайтах предоставляется доступ к журнальным статьям, электронным книгам и другим источникам письменной информации. Пользователи сайтов продемонстрировали «некую форму поверхностной активности», прыгая с одного источника на другой и редко возвращаясь к тем источникам, которые они уже посетили. Как правило, они читают не более одной или двух страниц статьи или книги, а затем перепрыгивают на другой сайт. Иногда они сохраняют длинные статьи, но нет никакой гарантии, что они к ним возвращаются и действительно читают до конца. Исследователи сообщают:

Ясно, что пользователи не читают онлайн в традиционном понимании этого слова; появляются новые формы чтения: пользователи горизонтально «пробегают» по заголовкам, страницам и абзацам в поисках быстрой добычи. Создается такое ощущение, что они выходят в Сеть, чтобы избежать чтения в его традиционном смысле.

Благодаря повсеместности текста в Интернете, не говоря уже о популярности текстовых сообщений на сотовых телефонах, вполне может быть так, что сегодня мы читаем больше, чем в 70-х и 80-х годах, когда основным средством массовой информации было телевидение. Но это уже другое чтение, за которым скрывается другой тип мышления и даже, пожалуй — другое восприятие собственной личности. «Мы — не только то, что мы читаем», — говорит Марианна Вулф (Maryanne Wolf), эволюционный психолог университета Тафтса и автор книги «Пруст и кальмар: История и наука читающего мозга» (Proust and the Squid: The Story and Science of the Reading Brain). «Мы — то, как мы читаем». Вулф озабочена тем, что стиль чтения, продвигаемый Сетью, стиль, который ставит «продуктивность» и «оперативность» превыше всего, может ослабить нашу способность к тому глубокому чтению, которое появилось, когда, благодаря ранним технологиям — печатному станку — сложная проза распространилась повсеместно. При чтении в Сети, говорит она, мы становимся «простыми декодировщиками информации». Наша способность интерпретировать текст и создавать богатые умственные связи, образующиеся, когда мы читаем глубоко и не отвлекаясь, остается, по большому счету, незадействованной.

Чтение, объясняет Вулф — это не инстинктивное умение человеческих существ. Оно не встроено в наши гены, как речь. Нам приходится учить мозг переводить символы, которые мы видим, в язык, который мы понимаем. А СМИ и другие технологии, которые мы используем, чтобы учиться и практиковаться в чтении, играют важную роль в формировании нейронных связей внутри нашего мозга. При помощи экспериментов было выяснено, что у тех, кто читает идеограммы, например у китайцев, развиваются совершенно иные умственные связи чтения в отличие от тех, в чьем письменном языке используется алфавит. Эти отличия распространяются на множество участков мозга, включая те, которые управляют такими важными когнитивными функциями, как память и интерпретация слуховых и зрительных раздражителей. Можно предположить, что связи, образующиеся в результате использования Сети, так же будут отличаться от связей, образованных в результате чтения книг и других печатных работ.

В 1882 году Фридрих Ницше приобрел печатную машинку — модель Writing Ball производства Malling-Hansen, если быть точным. Зрение падало, фокусировать взгляд на странице становилось болезненно и утомительно, и зачастую вызывало сильные головные боли. Он был вынужден сократить свое писательство, и опасался, что в скором времени придется его совсем прекратить. Печатная машинка спасла его — по крайней мере, на время. Когда он овладел методом «слепой печати», то мог печатать с закрытыми глазами, пользуясь лишь пальцами. Слова снова потекли из головы на бумагу.

Однако машинка оказала некое влияние на его работу. Один из друзей Ницше, композитор, заметил изменение в стиле его письма. Его и без того сжатая проза стала еще плотнее, более телеграфной. «Возможно, посредством этого инструмента, ты обретешь новый стиль», — написал друг в письме, указывая, что в своей работе его собственные «мысли музыкальные и языковые зачастую зависят от качества пера и бумаги».

«Ты прав», — ответил Ницше, «письменные принадлежности участвуют в формировании наших мыслей». Под влиянием машинки, пишет немецкий исследователь в области СМИ Фридрих  А. Киттлер, проза Ницше «перешла от аргументов к афоризмам, от мыслей к каламбурам, от красноречивого к телеграммному стилю».

Человеческий мозг может изменяться практически бесконечно. Раньше считалось, что наша мозговая система, плотные соединения, образованные нейронами численностью около 100 млрд. внутри нашего черепа, ко времени взросления приобретает в основном фиксированную форму. Однако исследования мозга обнаружили, что это не так. Джеймс Олдс (James Olds), профессор неврологии, управляющий институтом специальных исследований Краснова при университете Джорджа Мейсона, утверждает, что даже взрослый мозг «очень пластичен». Нервные клетки регулярно разрывают старые и создают новые связи. По словам Олдса: «Мозг может перепрограммировать сам себя „на лету“, меняя свою функциональность».

По мере использования того, что Даниель Белл (Daniel Bell) называет «интеллектуальными технологиями» — инструменты, развивающие наши умственные, а не физические способности — мы неизбежно начинаем перенимать качества этих технологий. Механические часы, которые начали широко использоваться в 14 веке — хороший тому пример. В книге «Техника и цивилизация» (Technics and Civilization) историк и культурный критик Льюис Мамфорд (Lewis Mumford) описывает, как часы «отделили время от хода развития человечества и помогли создать веру в независимый мир математически измеряемых последовательностей». «Абстрактные рамки шкалированного времени» превратились в «точку отсчета, как для действий, так и для мыслей».

Размеренное тиканье часов способствовало рождению научного разума и научного человека. Но есть и кое-что, что оно забрало. Джозеф Вейценбаум (Joseph Weizenbaum), специалист в области вычислительной техники Массачусетского технологического института, в своей книге «Мощь компьютера и человеческий разум: от суждения к вычислению», выпущенной в 1976 году, заметил, что концепция мира, появившаяся в результате широкого распространения инструментов для измерения времени, «остается ухудшенной версией старой концепции, так как зиждется на неприятии того непосредственного опыта, который формировал базу старой реальности и практически являлся ею». Решая, когда нам есть, работать, спать, вставать, мы перестали прислушиваться к своим чувствам и начали подчиняться часам.

Процесс адаптации к новым интеллектуальным технологиям отражается в изменении метафор, которые мы используем, чтобы объяснить нас самих нам самим. Когда появились механические часы, люди начали говорить, что их мозг работает «как часы». Сегодня, в эпоху компьютерных программ, мы сравниваем мозг с компьютером. Но эти изменения, как утверждает неврология, идут намного глубже, чем метафоры. Благодаря пластичности нашего мозга, адаптация происходит и на биологическом уровне.

Интернет обещает оказать особенно глубокое влияние на наши познавательные способности. В работе, опубликованной в 1936 году, британский математик Алан Тьюринг (Alan Turing) доказал, что компьютер, существовавший в то время лишь в теории, можно запрограммировать так, чтобы он выполнял функции любого другого устройства для обработки информации. Именно это мы сегодня и наблюдаем. Интернет — безмерно мощная вычислительная система — включил в себя большинство интеллектуальных технологий. Он стал нашей картой, часами, печатной прессой и печатной машинкой, нашим калькулятором и телефоном, нашим радио и телевидением.

Когда Сеть поглощает какое-либо средство массовой информации, это средство воссоздается по образу Сети: его контент приправляется гиперссылками, мигающей рекламой и прочими цифровыми побрякушками, и окружается контентом других СМИ, поглощенных ею. Уведомление о прибытии нового электронного письма, к примеру, может появиться в тот момент, когда мы просматриваем последние заголовки на сайте какой-нибудь газеты. В результате наше внимание и концентрация рассеиваются.

Влияние Сети не прекращается и за пределами компьютерного дисплея. По мере того, как мозги людей приспосабливаются к сумасшедшему винегрету интернетовской информации, традиционным СМИ приходится подстраиваться под новые привычки аудитории. В телепрограммах появляются бегущие строки и всплывающая реклама, журналы и газеты сокращают свои статьи и вводят краткие изложения, а также наводняют страницы легко читаемыми информационными отрезками. Когда в марте сего года издание «The New York Times» решило посвятить вторую и третью страницы каждого номера кратким обзорам статей, главный художник Том Бодкин (Tom Bodkin) объяснил, что такие «шорткаты» позволят измученным читателям быстро «отведать» новости дня, не прибегая к «менее рациональному» способу: переворачивать страницы и читать статьи. Старым СМИ не остается иного выбора, как играть по правилам новых СМИ.

Никогда еще система связи не играла столь значительной роли в нашей жизни и не оказывала столь большого влияния на наши мысли, как это делает Интернет сегодня. Несмотря на все то, что уже было написано про Сеть, очень мало внимания уделялось тому, как именно она перепрограммирует нас. Интеллектуальная этика Сети остается неопределенной.

Приблизительно в то же время, когда Ницше начал пользоваться печатной машинкой, серьезный молодой человек по имени Фредерик Уинслоу Тейлор (Frederick Winslow Taylor) принес секундомер на завод «Midvale Steel» в Филадельфии и начал серию исторических экспериментов, направленных на повышение производительности труда токарей этого завода. С согласия владельцев, он собрал группу рабочих и велел им работать на различных станках, а сам в это время записывал и засекал время каждого их движения и каждой операции на станке. Разбив все виды работ на последовательность небольших отдельных шагов, и проверив различные способы выполнения каждого из них, Тейлор составил для каждого работника набор точных инструкций — «алгоритм», как бы сказали сегодня. Работникам новый строгий режим пришелся не по нраву, они жаловались, что практически превратились в автоматы, но производительность завода взлетела.

Спустя более ста лет после изобретения парового двигателя промышленная революция, наконец, нашла свою философию и своего философа. Плотная индустриальная хореография Тейлора — его «система», как он любил ее называть — была принята с распростертыми объятиями среди промышленников по всей стране, а со временем — и во всем мире. В погоне за максимальной скоростью и максимальной производительностью владельцы заводов изучали трудовые движения и затраты времени, чтобы лучше организовать и устроить труд своих работников. Цель заключалась в том, чтобы, как определил Тейлор в своем знаменитом трактате 1911 года «Принципы научного метода управления», определить и принять для каждого вида работ «один наилучший метод», и тем самым добиться «во всем механическом искусстве постепенной замены эмпирических приемов научными». Как только эта система будет применена ко всем видам физического труда, как уверял Тейлор своих последователей, она вызовет реструктуризацию не только промышленности, но и общества, создав утопию идеальной производительности. «В прошлом на первом месте стоял человек», — заявил он; «в будущем на первое место должна встать система».

Тейлоровская система во многом еще с нами, она остается этикой промышленного производства. Сегодня, благодаря растущей власти над нашей интеллектуальной жизнью, которой обладают компьютерные специалисты и программисты, этика Тейлора начинает вторгаться и в область разума. Интернет — это машина, предназначенная для эффективного и автоматического сбора, передачи и манипуляции информацией, а легионы его программистов полны решимости найти «один наилучший метод» — идеальный алгоритм — для выполнения каждого умственного действия той работы, которую мы называем информационной.

Штаб-квартира Google, Googleplex, в г. Маунтин-Вью (Mountain View), Калифорния — главная церковь Интернета, а религия, практикуемая в ее стенах — Тейлоризм. По словам исполнительного директора компании Эрика Шмидта (Eric Schmidt), Google — это «компания, основанная вокруг науки измерений», и стремится она к тому, чтобы «систематизировать все», чем она занимается. Как пишет журнал «Harvard Business Review», собирая терабайты поведенческой информации через свой поисковик и другие сайты, компания ежедневно проводит тысячи экспериментов. Результаты этих экспериментов применяются для переработки алгоритмов, которые все больше и больше контролируют то, как люди находят информацию и извлекают из нее смысл. Google делает для умственной работы то, что Тейлор сделал для физической.

Компания заявила, что ее миссия — «организовать всю информацию мира и сделать ее общедоступной и полезной». Она стремится разработать «идеальный поисковый движок», который, по ее определению, «точно понимает, что вам нужно, и дает вам это». С точки зрения Google, информация — это товар, утилитарный ресурс, который можно перерабатывать и обрабатывать с промышленной эффективностью. Чем больше частей информации мы можем «получить» и чем быстрее мы можем извлечь их суть, тем более продуктивными мыслителями мы становимся.

Где предел? Сергей Брин (Sergey Brin) и Лари Пейдж (Larry Page), талантливые молодые люди, которые основали Google, работая над докторскими диссертациями в области вычислительной техники в Стэнфордском университете, часто упоминают о своем желании превратить поисковый движок в искусственный интеллект, машину подобную HAL, напрямую соединенную с мозгом. «Идеальный поисковый движок — это нечто, столь же умное, как и люди, или умнее», — сказал Пейдж в своей речи несколько лет назад. «Для нас работа в области поиска — это один из способов разработки искусственного интеллекта». В 2004 году в интервью журналу «Newsweek» Брин сказал: «Конечно, было бы лучше, если бы вся информация мира была напрямую подключена к вашему мозгу или к искусственному мозгу, который был бы умнее вашего». В прошлом году Пейдж на съезде ученых заявил, что Google «действительно пытается создать крупномасштабный искусственный интеллект».

Для пары ловкачей-математиков с большими деньгами и небольшой армией программистов такие стремления естественны и даже достойны восхищения. Будучи фундаментально научным предприятием, Google мотивируется желанием применять технологии, чтобы, по словам Эрика Шмидта, «решать такие задачи, которые никогда раньше не решали», а искусственный интеллект — это наисложнейшая из существующих задач. Почему бы именно Брину и Пейджу не попытаться решить ее?

Тем не менее, их легко брошенное утверждение, что нам всем «было бы лучше», если бы мозг был дополнен или даже вообще заменен искусственным интеллектом, не внушает спокойствия. Оно подразумевает веру в то, что интеллект является продуктом механического процесса, серии дискретных шагов, которые можно вычленить, измерить и оптимизировать. В мире Google, в который мы попадаем, когда выходим онлайн, очень мало места для неопределенности созерцания. Двусмысленность — это не путь к озарению, а — баг, который нужно исправить. Человеческий мозг — всего лишь устаревший компьютер, которому требуется процессор побыстрее и жесткий диск побольше.

Идея о том, что наш разум должен работать подобно высокоскоростной машине по обработке данных является не только неотъемлемой частью функционирования Интернета, но и его главенствующей бизнес-моделью. Чем быстрее мы путешествуем по Паутине — чем больше ссылок мы кликаем и страниц просматриваем — тем больше возможностей у Google и других компаний собрать о нас необходимую информацию и накормить нас соответствующей рекламой. Многие интернетовские предприниматели имеют финансовый интерес в сборе тех крупиц информации, что мы оставляем, порхая с ссылки на ссылку — чем больше крупиц, тем лучше. Последнее, чего хотят такие компании, так это способствовать неторопливому чтению или неспешным и сосредоточенным размышлениям. Отвлечь нас — в их экономических интересах.

Возможно, я слишком мнительный. Подобно тому, как существует тенденция возвеличивания технологического прогресса, существует и обратная тенденция — ожидать худшего от каждого нового инструмента, от каждой новой машины. В диалоге Платона «Федр» Сократ стенал по поводу развития письменности. Он опасался, что когда люди начнут полагаться на написанное слово, как замену знанию, удерживаемому в голове, они, по словам одного из участников диалога, «перестанут тренировать свою память и станут забывчивыми». А из-за того, что они смогут «получать информацию без надлежащих инструкций», они будут «казаться очень образованными, будучи, большей частью, достаточно безграмотными». Они будут «самодовольно считать себя мудрыми, не имея настоящей мудрости». Сократ не ошибся: новые технологии все таки возымели тот эффект, которого он опасался, но он оказался недальновидным. Он не смог предусмотреть то множество путей, посредством которых письмо и чтение распространяют информацию, стимулируют свежие идеи и увеличивают человеческое знание (если не мудрость).

Появление в 15 веке печатного станка Гуттенберга спровоцировало очередной раунд зубовного скрежета. Итальянский гуманист Иеронимо Скуарчафико (Hieronimo Squarciafico) был обеспокоен тем, что легкая доступность книг приведет к интеллектуальной лености, делая людей «менее прилежными» и ослабляя их ум. Иные утверждали, что доступность дешевых книг и газет подорвет авторитет религии, принизит работу ученых и переписчиков, спровоцирует мятеж и распутство. Как заметил профессор Нью-Йоркского университета Клэй Ширки (Clay Shirky): «Многие доводы против печатного станка были правильными и даже провидческими. Но, опять же, предрекатели несчастий не смогли представить несметное число благ, исходящих от печатного слова.

Поэтому — да, вы должны скептически относиться к моему скептицизму. Пожалуй, те, кто отвергают критиков Интернета, как луддитов и ностальгирующих, окажутся правы, а из наших сверхактивных умов выскочит золотой век интеллектуальных открытий и всеобщей мудрости. Затем, опять, Сеть — не алфавит, и, хотя, она и может заменить печатный станок, в то же время она производит совершенно другой продукт. То глубокое чтение, которому способствует последовательность отпечатанных страниц, ценно не только знанием, получаемым от слов автора, но и интеллектуальными вибрациями, которые эти слова активируют у нас в уме. В тихих просторах, открывающихся при продолжительном и ничем не отвлекаемом чтении, как и при любом другом акте погружения, если уж на то пошло, мы создаем свои собственные ассоциации, строим собственные предположения и аналогии, вскармливаем собственные идеи. Глубокое чтение, как утверждает Марианна Вулф, неотличимо от глубокого размышления.

Если мы потеряем эти пространства или заполним их «контентом», мы пожертвует чем-то важным не только в себе, но и в нашей культуре. В своем недавнем эссе драматург Ричард Формэн (Richard Foreman) красноречиво описал, что поставлено на карту:

Я происхожу из традиционной западной культуры, идеалом в которой (моим идеалом) считалась сложная, плотная, подобная кафедральному собору, структура высокообразованной и четкой личности — мужчины или женщины, несущих в себе самостоятельно выстроенную и уникальную версию всего наследия Запада. Но сейчас я наблюдаю, как во всех нас (включая меня) сложная внутренняя плотность заменяется новой личностью, развивающейся под давлением информационной перегрузки и технологии «мгновенного доступа».

По мере того, как иссякает наше «внутреннее хранилище плотного культурного наследия», заключает Формэн, мы рискуем превратиться в «людей-блинов — широких, но тонких, подключающихся к огромному источнику информации, получаемой простым нажатием кнопки».

Меня все преследует сцена из «2001». Что делает ее столь трогательной и странной — так это то, как эмоционально реагирует компьютер на разборку своего разума: отчаяние, усиливающееся вместе с тем, как одна за другой гаснут его схемы, по-детски искренние мольбы: «Я это чувствую. Я это чувствую. Мне страшно», и его окончательный возврат к тому, что можно назвать невинностью. Излияние эмоций HAL?а контрастирует с той бесчувственностью, которой в этом фильме характеризуются люди, занимающиеся своими делами с деловитостью роботов. Складывается ощущение, что они действуют и мыслят по сценарию, как будто выполняют некий алгоритм. В мире «2001» люди стали настолько похожими на машины, что машина оказывается самым человечным персонажем. В этом-то и кроется суть мрачного пророчества Кубрика: когда мы начинаем использовать компьютеры как средство постижения мира, наш собственный интеллект сплющивается до размеров искусственного.

Спонсоры:
Раскрутка и продвижение сайтов — успешный опыт создания и раскрутки более 50 сайтов, высокое качество работы и доступные цены.
Недвижимость в Болгарии.

Вннимание:
BloggyStyle.ru — обмен интересными постами.

Ребекка Уокер (Rebecca Walker)

Разлад матерей: Ребекка Уокер, чья мать — феминистка, автор книги «Цветы лиловые полей» (The Color Purple), считающая материнство формой рабства, гордится, что сама стала матерью.

Ее почитают как феминистку-новатора и писателя. Элис Уокер (Alice Walker) затронула жизни целого поколения женщин. Борясь за права женщин, она всегда утверждала, что материнство — это форма рабства. Но одна женщина не поверила в эти убеждения — ее 38-летняя дочь Ребекка. В этой статье она описывает, каково это — расти дочерью культурной иконы, и почему она так счастлива , став тем, кого 64-летняя Элис презирает — матерью.

На днях я пылесосила, и в комнату, прыгая, вошел мой сын. «Мама, мама, дай я помогу», — закричал он, затем обхватил мои колени своими маленькими ручками и стал смотреть на меня огромными карими глазами. Меня охватила волна счастья.

Люблю, как его голова ложится в изгиб моей шеи. Люблю выражение напряженной сосредоточенности на его лице, когда мы учим алфавит. Но больше всего — просто обожаю, когда он зовет меня своим голоском: «Мама, мама».

Это все напоминает мне о моем счастье. Дело в том, что я чуть не упустила возможность стать матерью, потому что воспитывалась ярой феминисткой, уверенной, что материнство — это худшее, что может случиться с женщиной.

Видите ли, мама учила меня, что дети порабощают женщин. Я выросла, полагая, что дети — это мельничные жернова на вашей шее, а мнение о том, что материнство может сделать женщину невероятно счастливой — это вообще сказка.

В действительности, материнство стало самым замечательным опытом в моей жизни. Совсем не «порабощающий» меня трехлетний Тензин (Tenzin) открыл мой мир. Единственное о чем жалею, что узнала о радостях материнства так поздно. Уже два года я пытаюсь завести второго ребенка, но пока безуспешно.

Меня воспитывали так: мужчины нужны женщинам, как велосипед — рыбе. Но я твердо уверена, что ребенку нужны оба родителя. Было бы ужасно, если бы мне пришлось воспитывать Тензина без моего супруга Глена (Glen). Будучи ребенком разведенных родителей, я слишком хорошо знаю болезненные последствия такого воспитания. Феминизм оклеветал мужчин и подвигнул женщин на поиски независимости, невзирая на то, чего это стоит их семьям.

Любящая семья? Ребекка с родителями.

Феминистические принципы матери окрасили все стороны моей жизни. Когда я была маленькой, мне даже не разрешали играть с куклами и мягкими игрушками, чтобы они не стимулировали материнский инстинкт. В меня вдалбливали, что быть матерью, воспитывать детей и заниматься домом — это рабство. Карьера, путешествия и независимость — вот, что, по ее словам, имеет значение.

Я очень люблю свою мать, но мы не виделись и не разговаривали с тех пор, как я забеременела. Она так и не увидела моего сына — ее единственного внука. В чем я провинилась? Осмелилась усомниться в ее идеологии.

Ну что ж, пусть будет так. Пусть мою мать славят женщины во всем мире, а многие ей просто поклоняются. Но я полагаю, что пора разрушить миф и рассказать о том, каково это — быть ребенком феминистической революции.

Родители познакомились и влюбились в штате Миссисипи во время движения за гражданские права. Отец [Мэл Левенталь (Mel Leventhal)] был блестящим адвокатом, сыном евреев, бежавших от Холокоста. Мама была восьмым ребенком бедных издольщиков из Джорджии. Когда они поженились в 1967 г., в некоторых штатах межрасовые браки были все еще запрещены.

Мое раннее детство было очень счастливым, несмотря на ужасную занятость родителей, из-за которой мне приходилось расти быстрее. Я была единственной, кого отправили в детский сад. Говорят даже, что они заставляли меня ходить в сад самостоятельно.

Родители развелись, когда мне было восемь. С тех пор я разрывалась между двумя мирами — загородным, белым, богатым, очень консервативным и традиционным кругом моего отца в Нью-Йорке, и авангардным многонациональным кругом моей матери в Калифорнии. С каждым родителем я провела по два года — очень странное решение.

Удивительно, но моя мать считает себя женщиной с весьма развитым материнским инстинктом. Решив, что женщин угнетают, она проводила кампании за их права по всему миру и учреждала организации в помощь брошенным женщинам в Африке — предлагая в качестве матери себя.

Но, в то время как она заботилась о дочерях по всему миру и пользовалась огромным уважением за свою общественную работу, мое детство рассказывает о ней совсем другую историю. Я была отодвинута на самый дальний план — после работы, политики, самореализации, друзей, духовной жизни и путешествий.

Элис Уокер настолько уверена, что дети порабощают своих матерей, что отказалась от собственной дочери.

Моя мать всегда делала, что хотела. Например, летом она могла на пару месяцев отправиться в Грецию, оставив меня с родственниками, когда я была еще подростком. Что это — независимость или банальный эгоизм?

Мне было 16, когда я обнаружила стихотворение, ставшее в последствие известным, в котором она сравнивает меня с различными несчастьями, выпавшими на долю других женщин-писателей. Вирджиния Вульф была психически нездорова. Бронте рано умерла. A у моей матери была я — «восхитительная отдушина», но, тем не менее — несчастье. Я испытала огромный шок, и это очень меня расстроило.

Согласно вычурной феминистской идеологии 70-х, женщины были, прежде всего, сестрами, и моя мать хотела видеть во мне сестру, а не дочь. С тринадцати лет я, бывало, проводила в одиночестве по несколько дней подряд, пока она уединялась в своей писательской студии — около 100 миль от дома. Она оставляла мне деньги на еду, и я сидела на фастфудовской диете.

Сестры вместе

За мной приглядывала соседка ненамного старше меня. Я никогда не жаловалась. Я считала это своей задачей — защищать маму и стараться не отвлекать ее от писательства. У меня и в мыслях не было сказать, что мне требуется ее время и внимание.

Когда меня избили в школе, обвинив в снобизме, потому что моя кожа была светлее, чем кожа моих одноклассников, я сказала маме, что все в порядке, и я победила в этой драке. Я не хотела ее беспокоить.

Но на самом деле мне было очень одиноко. Я начала заниматься сексом с 13 лет, и мать знала об этом. Думаю, для нее это было облегчением, так как означало, что я буду меньше требовать от нее. И она считала, что сексуальная активность придаст мне сил, потому что это значит, что я контролирую свое тело.

Сейчас я просто не могу понять, как она могла быть настолько либеральной. Я едва могу отпустить сына поиграть, не говоря уже о том, чтобы он начал спать со всеми подряд сразу после начальной школы.

Хорошая мать должна быть внимательной, она должна устанавливать границы и обеспечивать безопасность для своего ребенка. Но моя мать ничего этого не делала.

Несмотря на то, что я принимала противозачаточные таблетки — я сходила к доктору со своей лучшей подругой — в 14 лет я забеременела и сама договорилась насчет аборта. Сейчас я содрогаюсь при воспоминании об этом. Я была еще ребенком, но не помню, чтобы мать была шокирована или расстроена. Она старалась оказать поддержку, сопровождая меня вместе со своим бойфрендом.

Хотя я считаю, что аборт был правильным решением в то время, переживания преследовали меня еще многие годы. Моя самоуверенность была полностью разрушена, и до того, как появился Тензин, я с ужасом думала, что никогда не смогу иметь ребенка, потому что уже уничтожила одного. Феминистки абсолютно неправы, когда говорят, что аборт не влечет за собой никаких последствий.

Будучи ребенком, я находилась в ужасном замешательстве, потому что с одной стороны меня кормили твердыми феминистическими убеждениями, а с другой — я тосковала по обычной матери. Вторая жена моего отца Джуди была любящей и заботливой матерью пятерых детей детьми, в которых она души не чаяла.

У них в холодильнике всегда была еда, и она делала то, чего моя мать не делала никогда: посещала школьные мероприятия, постоянно фотографировала и при каждой возможности говорила детям, какие они чудесные.

В 1985 по культовой книге Элис Уокер сняли фильм с Вуппи Голдберг (Whoopi Goldberg) и Маргарет Эйвери (Margaret Avery) в главных ролях.

Моя мать была полной противоположностью. Она не посетила ни одного школьного мероприятия, не покупала мне одежду, даже не помогла мне купить мой первый лифчик — она заплатила подруге, чтобы та сходила со мной в магазин. Если мне нужно было помочь выполнить домашнее задание, я обращалась к ее бойфренду.

Жизнь в двух семьях была ужасна. В доме отца обо мне гораздо лучше заботились. Но когда я говорила маме, что мне было хорошо с Джуди, она как-то поникала, заставляя меня чувствовать, как будто я предпочла эту белую привилегированную женщину ей. У меня создавалось ощущение, что я должна была сделать выбор в пользу одной из идеологий.

Я совсем запуталась, когда мне перевалило за 20, и я впервые почувствовала желание стать матерью. Я ощущала тиканье своих биологических часов и думала, что если поддамся им, то предам свою мать и все то, чему она учила меня.

Я постаралась отодвинуть это все на задний план, но с течением лет желание становилось все сильнее, и когда на одном семинаре пять лет назад я познакомилась с Гленом, преподавателем, я поняла, что нашла человека, с которым хочу иметь детей. Нежный, добрый и заботливый, он, как я и предполагала, стал самым замечательным отцом.

Я знала, как моя мать относится к детям, но все равно надеялась, что когда расскажу ей о своей беременности, она порадуется за меня.

«Мам, я беременна»

Однако, когда я позвонила ей одним весенним утром 2004 г., находясь в ее домов и наводя там порядок, и сообщила свои новости, и сказала, что никогда не была более счастливой, она промолчала, сказав лишь, что шокирована, а затем попросила присмотреть за ее садом. Я положила трубку и зарыдала. Она нарочно сдержала свое одобрение, чтобы задеть меня. Разве любящая мать поступила бы так?

Но худшее было еще впереди. Она обиделась на меня за интервью, в котором я упомянула, что родители не защищали и не заботились обо мне. Она прислала мне электронное письмо, в котором угрожала подорвать мою репутацию писателя. Я не могла поверить, что она настолько жестока, особенно, когда я беременна.

Подавленная, я попросила ее извиниться и признать всю ту боль, что она причинила мне за все годы своим пренебрежением, отстраненностью и негодованием по поводу вещей, которые от меня не зависели — что я метиска, что у меня есть богатый, белый отец с хорошей профессией, и что я вообще родилась.

Но она не отступила. Вместо этого она написала мне письмо, в котором сказала, что наши отношения непоследовательны вот уже несколько лет, и что она не желает больше быть моей матерью. Она даже подписала письмо своим именем, а не просто «Мама».

Это случилось за месяц до рождения Тензина в декабре 2004 г., и с тех пор мы не контактируем. Она даже не попыталась связаться с нами, когда он попал в отделение интенсивной терапии для новорожденных в связи с затруднением дыхания.

Я слышала, что она вычеркнула меня из своего завещания в пользу родственника. Мне ужасно грустно по этому поводу. Моя мать упускает такую хорошую возможность сблизиться со своей семьей. Но я также чувствую облегчение. В отличие от других матерей, моя мать никогда не гордилась моими достижениями. В ней всегда присутствовало некое странное соперничество, заставляющее совать мне палки в колеса практически на каждом шагу.

Когда я поступила в Йельский университет — огромное достижение — она спросила, какого черта я выбрала образование в этом мужском бастионе. Когда я печаталась, она хотела написать свою версию, стараясь затмить мою. Когда я написала автобиографическую книгу «Черный, белый и еврей» (Black, White And Jewish), моя мать настояла на выпуске собственной версии. Она никак не может выйти из света этой рампы, что само по себе иронично, учитывая ее мнение о том, что все женщины — сестры, и должны помогать друг другу.

С последнего нашего контакта прошло уже почти четыре года, но оно и к лучшему, не только для моей защиты, но и для благополучия моего сына. Я сделала все, что могла, в стремлении быть преданной и любящей дочерью, но я больше не хочу, чтобы эти ядовитые отношения разрушали мою жизнь.

Знаю, что многих женщин моя позиция шокирует. Они ожидают, что дочь Элис Уокер будет вести себя совсем по-другому. Нет никаких сомнений, что феминизм дал женщинам новые возможности. Благодаря ему, для нас открылись двери школ и университетов, появились рабочие места. Но как насчет проблем, которые он принес моим ровесникам?

Как насчет детей?

В легкости, с которой люди в наше время могут развестись, не учитывается колокольный звон по детям. Это тоже относится к подпольной деятельности феминизма.

Затем, существует мнение, что детей иметь не нужно. Я продолжаю встречать женщин за 30, которые амбивалентно относятся к вопросу о семье. Они говорят нечто вроде: «Я бы хотела ребенка. Если это случится, то это случится». Я отвечаю: «Иди домой и приступай к делу, потому что твое окно возможностей очень мало». Так как мне это слишком хорошо известно.

Еще я встречаю женщин за 40, которые подавлены тем, что потратили два десятка лет на то, чтобы стать доктором философии или партнером в юридической фирме, и не завели семью. Они упустили возможность и они поникли.

Феминизм предал целое поколение женщин и обрек их на бездетность. Это очень печально.

Но, даже и не думая брать на себя за это хоть какую-то ответственность, лидеры женского движения смыкают ряды перед каждым, кто осмеливается им возразить — как я знаю из собственного горького опыта. Я не хочу обижать мать, но и не могу молчать. Мне кажется, феминизм — это эксперимент, а все эксперименты нужно оценивать по их результатам. Потом, когда вы видите, что произошли грубые ошибки, вы носите изменения.

Надеюсь, что в один прекрасный день мы помиримся. Тензин заслуживает того, чтобы у него была бабушка. Но я так рада, что мое мировоззрение более не окрашивается мировоззрением моей матери.

Я — своя собственная женщина, и я узнала, что на самом деле важно — семейное счастье.

Миротворцы ООН в бронированном автомобиле во время восстания на улицах Порто-Пренс, Гаити.

Мысль о том, что голодающие массы, ведомые отчаянием, выйдут на улицы и свергнут старый режим, казалась до невозможности нелепой с того самого времени, как капитализм одержал решающую и триумфальную победу в холодной войне. С тех пор истории про то, как голод разжигает революционное насилие, можно было увидеть скорее в Бродвейских мюзиклах, чем в мире реальной политики. Тем не менее, заголовки прошлого месяца подсказывают, что стремительно повышающиеся цены на продукты питания угрожают стабильности растущего числа государств по всему миру. По иронии судьбы, успешное развитие капитализма в преобразующихся регионах, которые ранее сдерживались той или иной формой социализма, как раз и могло поспособствовать возникновению нового кризиса.

Гаити охвачен пламенем, голодные мятежи превратились в яростный вызов, брошенный уязвимому правительству. Перед авторитарным режимом Египта встала нарастающая политическая угроза из-за неспособности обеспечить устойчивые поставки субсидируемого хлеба для бедных слоев населения. Кот-д’Ивуар, Камерун, Мозамбик, Узбекистан, Йемен и Индонезия — вот неполный список стран, столкнувшихся с ожесточенными голодными восстаниями и демонстрациями. Президент Всемирного банка Роберт Целик (Robert Zoellick) на прошлой неделе отметил, что за последние три года мировые цены на продукты питания возросли на 80%, и что в результате этого, по крайней мере, 33 страны столкнулись с общественными беспорядками.

Социология голодного бунта проста: большинство нищего населения может молча соглашаться с правлением ненавистного коррупционного и репрессивного режима до тех пор, пока они заняты ежедневной борьбой, чтобы накормить себя и своих детей, но когда обстоятельства складываются так, что добывать пропитание становится невозможным, обычно пассивные граждане могут очень быстро превратиться в агрессивных борцов, которым нечего терять. Это особенно справедливо для тех случаев, когда источником их голода служит не отсутствие продовольственных ресурсов, а невозможность позволить себе их приобрести. Именно это и наблюдается в сегодняшней волне глобальной инфляции цен на продукты питания. Как сказала Жозетт Ширан (Josette Sheeran), руководитель всемирной продовольственной программы ООН: «Продукты лежат на полках, но люди не могут себе их позволить».

Когда все, что разделяет голодных людей и склад, наполненный рисом и бобами, это лишь пара висячих замков и полицейский (который, возможно, является соседом тех, кто пытается его обойти, и чья собственная семья может так же голодать), то невидимая преграда законов о неприкосновенности частной собственности может быть легко проигнорирована. В конце концов, накормить себя и собственного ребенка любой ценой — это основной человеческий инстинкт. Принимая во внимание тот факт, что цены на основные продукты питания уже выросли до такой степени, что мировые агентства по оказанию помощи, цель которых — в экстренных случаях предоставлять продовольствие нуждающимся, не способны, по финансовым причинам, выполнять свои обязательства перед растущей армией голодающих, у нестабильных режимов всего мира есть множество поводов для беспокойства.

Исторически голод всегда служил зачинщиком революций и гражданских войн, но его недостаточно для сопротивления такой силы. Для того чтобы масса, кипящая от ярости и подстрекаемая голодом, превратилась в серьезную угрозу установившемуся порядку, необходимо организованное политическое лидерство, способное направить этот гнев против государства. Неудивительно, что Гаити стал одним из крупнейших очагов новой волны политических кризисов, возникающих из-за голода: кипящая ярость была направлена по уже существующим каналам политического недовольства. Пожалуй, это может послужить весомой причиной задуматься для Египта, где хлебный кризис увенчал собой усиливающиеся попытки ряда оппозиционных групп бросить вызов законности настоящего режима.

Социальные теории Карла Маркса уже давно были преданы забвению как не имеющие достаточной ценности даже для революционеров. Однако он предупреждал, что капитализм имеет тенденцию порождать собственные кризисы. И в самом деле, распространение капитализма и его ускоренной индустриализации вместе с созданием богатств могло спровоцировать кризис продовольственной инфляции путем усиления борьбы за ограниченные ресурсы. Стремительная индустриализация Китая и Индии за последние двадцать лет и возникший в результате рост среднего класса, приближающегося по своим размерам к среднему классу Америки, породили спрос на нефть в пределах лимита глобальной способности обеспечивать бесперебойные поставки. Вследствие этого цены на нефть выросли в пять раз по сравнению с серединой 90-х, что отразилось на ценах на продукты питания, так как возросли сельскохозяйственные расходы, и возникла необходимость замены посевов биологического топлива на посевы пищевых культур на дефицитной сельскохозяйственной земле. Кроме того, этот новый средний класс питается намного лучше своих родителей, в частности, они едят больше мяса. По некоторым подсчетам, для того, чтобы произвести одну калорию говядины, требуется от восьми и более калорий зернового корма, а отсюда следует, что повышенное потребление мяса влечет за собой увеличение потребности в корме. Добавьте к этому климатические катастрофы, подобные Австралийской засухе и недавнему неурожаю риса, и получите продовольственную инфляцию, развивающуюся столь стремительно, что даже агентства ООН, цель которых — предоставлять продовольствие нуждающимся, предупреждают о нехватке средств на выполнение своих обязательств.

Причина, по которой официальные лица, такие как Целик, бьют тревогу, может крыться в том, что продовольственный кризис и сопутствующие ему политические риски вряд ли могут быть разрешены или сдержаны рыночными силами капитализма без вмешательства государства. Государственная интервенция от имени бедных — такая немодная во времена глобализации бурных 90-х и текущего десятилетия — может вот-вот вернуться.

Несмотря на ощутимый прогресс по всему земному шару, коренные проблемы унижения женщин, существовавшие на протяжении столетий, остаются.

Образ женщины 21 века — уверенная, успешная, сияющая красотой и здоровьем. Но для многих из 3,3 миллиардов представительниц прекрасного пола, населяющих нашу планету, блага века кибернетики так и остаются недоступными. Они продолжают испытывать вековое насилие, угнетение, изоляцию, насильственную безграмотность и дискриминацию.

«Это происходит повсеместно», — утверждает Taina Bien-Aime, исполнительной директор Нью-Йоркской организации «Теперь равны» (Equality Now). «Нет ни одной страны, где женщина могла бы чувствовать себя в абсолютной безопасности».

Несмотря на ощутимый прогресс в отношении прав женщин по всему земному шару — усовершенствованные законы, участие в политике, образование и доход — коренные проблемы унижения женщин, существовавшие на протяжении столетий, остаются. Даже в богатых странах существуют очаги частной боли, когда женщина незащищена, и подвергается нападениям.

В некоторых странах — как правило, в самых бедных и охваченных конфликтами, уровень насилия достигает такой степени, что жизнь женщин становится просто невыносимой. Богатые люди могут обременять их репрессивными законами или заметать проблемы наименее защищенного слоя населения под ковер. В любой стране женщина-беженец принадлежит к числу наиболее уязвимого населения.

Трудности настолько распространены, что выделить худшие для женщин места в мире представляется затруднительным. В некоторых исследованиях их проблемы оцениваются качеством жизни, в других — показателями здоровья. Группы по защите прав человека указывают на страны, где имеют место столь грубые нарушения прав человека, что даже убийство считается в порядке вещей.

Грамотность является одним из лучших показателей статуса женщины в стране. Но, по словам участницы канадского отделения кампании за права женщин «Международная амнистия» Cheryl Hotchkiss, одного лишь строительства школ недостаточно, чтобы решить проблему равного образования.

«Женщина, желающая получить образование, сталкивается с массой разнообразных проблем», — говорит она. «Образование может быть бесплатным и доступным, но родители не пошлют своих дочерей в школу, если их могут похитить и изнасиловать».

Здоровье — еще один ключевой показатель. Сюда также относится забота о беременных женщинах, которых иногда заставляют вступать в ранние губительные браки и вынашивать детей, а также заражают СПИДом/ВИЧ. Но опять же, статистика не в состоянии отразить всю картину целиком.

«На одном озере в Замбии я познакомился с женщиной, которая не сказала своему мужу о том, что заражена ВИЧ», — рассказывает David Morley, исполнительный директор канадского отделения организации «Спасите детей» David Morley. «Она уже жила на грани, так как у нее не было детей. Если бы она рассказала своему мужу, то ее бы вышвырнули с острова и одну отправили бы на материк. Он понимала, что у нее нет выбора, так как совсем нет прав».

Сторонники соглашаются, что для улучшения жизни женщин во всех странах, необходимо дать им права. Будь то беднейшие страны Африки, либо наиболее репрессивные страны Среднего Востока или Азии, отсутствие возможности управления собственной судьбой — вот, что разрушает жизнь женщин с раннего детства.

Ниже я приведу список из 10 стран, в которых быть женщиной сегодня хуже всего:

Афганистан: в среднем, афганская женщина доживает до 45 лет — это на один год меньше, чем афганский мужчина. После трех десятков лет войны и религиозных репрессий, подавляющее большинство женщин безграмотны. Более половины всех невест еще не достигли возраста 16 лет. А каждые полчаса одна женщина умирает при родах. Домашнее насилие распространено настолько, что 87% женщин признают, что страдают от него. С другой стороны на улицах оказывается более миллиона вдов, зачастую, вынужденных заниматься проституцией. Афганистан — единственная страна, где уровень самоубийств женщин выше, чем уровень самоубийств мужчин.

Демократическая Республика Конго: в восточной части ДРК вновь разгорелась война, уже унесшая более 3 млн. жизней, и женщины в этой войне находятся на линии фронта. Изнасилования настолько часты и жестоки, что следователи ООН называют их беспрецедентными. Многие жертвы погибают, другие заражаются ВИЧ и остаются одни со своими детьми. Из-за необходимости добывать еду и воду женщины подвергаются насилию еще чаще. Не имея ни денег, ни транспорта, ни связей, они не могут спастись.

Ирак: вторжение США в Ирак с целью «освободить» страну от Саддама Хусейна повергло женщин в ад сектантского насилия. Уровень грамотности — когда-то высший среди арабских стран, сегодня опустился до низшей отметки, потому что семьи боятся отправлять девочек в школу, опасаясь, что их могут похитить и изнасиловать. Женщины, которые раньше работали, сидят дома. Более миллиона женщин были выселены из своих домов, и миллионы не в состоянии заработать себе на пропитание.

Непал: ранние браки и роды истощают плохо питающихся женщин страны, и одна из 24 погибает во время беременности или при родах. Не выданные замуж дочери могут быть проданы еще до достижения совершеннолетия. Если вдова получает прозвище «бокши», что означает «ведьма», она сталкивается с крайне жестоким обращением и дискриминацией. Малая гражданская война между правительством и повстанцами-маоистами вынуждает женщин-крестьянок вступать в партизанские отряды.

Судан: несмотря на то, что женщины Судана получили кое-какие улучшения благодаря реформистским законам, положение женщин Дарфура (запад Судана) только ухудшилось. Похищения, изнасилования и насильственные выселения, происходящие с 2003 г., разрушили жизни более миллиона женщин. Джанджавиды (суданские боевики) используют регулярные изнасилования в качестве демографического оружия, и добиться правосудия жертвам этих изнасилований практически невозможно.

Среди других стран, в которых жизнь женщин значительно хуже жизни мужчин, числится Гватемала, где женщины из низших и беднейших слоев общества страдают от домашнего насилия, изнасилований и имеют второй уровень заболеваемости ВИЧ/СПИДом среди стран Африки, расположенных к югу от Сахары. В стране бушует эпидемия страшных, нераскрываемых убийств, в которой гибнут сотни женщин. Рядом с телами некоторых из них находят записки, исполненные ненависти и нетерпимости.

В Мали, одной из беднейших стран мира, немногим женщинам удается избежать мучительного обрезания половых органов, многих заставляют вступать в ранние браки, и одна женщина из десяти погибает во время беременности или при родах.

В племенных пограничных районах Пакистана женщины подвергаются групповым изнасилованиям в качестве наказания за преступления мужчин. Но еще более распространены убийства «чести» и новая волна религиозного экстремизма, нацеленная на женщин-политиков, работников организаций по защите прав человека и юристов.

В богатой нефтью Саудовской Аравии с женщинами обращаются как с пожизненными иждивенцами под попечительством родственника мужчины. Лишенные права водить машину или публично общаться с мужчинами, они ведут строго ограниченную жизнь, страдая от суровых наказаний.

В столице Сомали городе Могадишо ужасная гражданская война поставила женщин, которые традиционно считались оплотом семьи, под удар. В расколовшемся обществе женщины подвергаются ежедневным изнасилованиям, страдают от угрожающе плохого ухода в период беременности и подвергаются нападениям вооруженных бандитов.

«В то время, как потенциал женщин признается на международном уровне», — говорит генеральный директор Всемирной организации здравоохранения Margaret Chan, «он не будет реализован до тех пор, пока не улучшатся условия жизни в странах и сообществах, причем зачастую требуются кардинальные изменения. Слишком много сложных факторов, укоренившихся в общественных и культурных нормах, которые продолжают быть препятствием на пути женщин и девушек к реализации собственного потенциала и получению выгоды от социального прогресса».

Идол, которого мы усаживаем в гостиной, и которому поклоняемся каждый день, на самом деле является подлым двойным агентом, манипулирующим нами. Телевидение, телевизор, телек, ящик (называйте это, как хотите) — нечто большее, чем портал в ежедневные новости и развлечения. Телевидение — это Большой Брат.

Средний американец ежедневно проводит перед телевизором более 4 часов. Я бы мог развить тему о том, как это ужасно, но куда больше меня беспокоит то, что Он точно знает, что я смотрю в любой момент времени, и сколько времени я на это трачу. Это может показаться нелогичным — выделять телевидение, потому что тот же Интернет кишит следящими программами, cookies, spyware, и т.п., цель которых — наблюдать за нашим поведением в Сети. Однако телевидение практически повсюду и очень централизовано смотрят все американцы. (К тому же я сохраню эту идею для другого поста.)

Ваши зрительские привычки

Рейтинг Нильсена появился в начале 40-х годов, чтобы отслеживать привычки телезрителей. Компания Nielson Media Research собирает демографическую информацию о семьях, а затем фиксирует зрительские привычки семьи при помощи специального устройства, подключаемого к телевизору, или, обращаясь к зрителям с просьбой вести дневник просматриваемых передач.

Зрительские привычки человека могут очень много о нем рассказать: его хобби; предпочтения; доход; возраст; пол; раса; образ жизни; привычки; и многое другое. В Интернете практически все компании (крупные и мелкие) в той или иной мере отслеживают поведение своих посетителей, чтобы лучше понять и приспособить свой сайт под нужды аудитории. Если Интернет служит хорошим показателем того, насколько эта информация важна (а она действительно очень важна), то и в составлении телевизионных программ она должна играть одну из главных ролей. Неудивительно, что рейтинг Нильсена является самым значительным показателем, на основании которого определяется популярность передач, цены на рекламу, и составляются годовые телевизионные программы.

Привыкание Положительное подкрепление телевидения

Телевидение вызывает привыкание явление известное как положительное подкрепление. Положительное подкрепление означает поощрение определенного поведения, т.е. это поведение «положительно подкрепляется», и вероятность того, что человек это поведение повторит, повышается. Например, когда вы командуете собаке «сидеть», и она садится, вы даете ей лакомство (подкрепление), давая понять, что в будущем ожидаете от нее такой же реакции. Когда вы скомандуете собаке «сидеть» в следующий раз, то вероятность того, что она подчинится, будет выше, потому что вы «положительно подкрепили» это поведение ранее.

Развлекательные телевизионные передачи действуют точно так же — как лакомство для собаки, как подкрепление. Развлечение — это поощрение, и оно способствует тому, чтобы вы смотрели еще больше. Таким образом, просмотр телевизионных передач одновременно является и желаемым поведением и подкреплением. Он стимулирует сам себя.

До появления телевидения были и другие самостимулирующиеся виды деятельности. Беседа с другим человеком, например, вполне отвечает этим критериям. Когда вы садитесь и начинаете увлекательную беседу с кем-либо, то эта беседа вас будет развлекать и также поощрять на продолжение самой беседы. Однако такое поведение не может продолжаться бесконечно. Беседа зависит от желания обоих людей продолжать общение, и требует определенных усилий для формулировки идей и обмена ими. Если бы один из участников беседы мог гипотетически продолжать разговор бесконечно, то это все равно было бы психически утомительно для другого участника, так как он бы постоянно должен был воспринимать новые идеи. Усилия, которые для этого требуются, служат ограничителем, предотвращающим злоупотребление.

Для просмотра телепередач требуются минимальные усилия. Все что нужно — это включить прибор и смотреть. Учитывая незначительность усилий, которые необходимо приложить, чтобы осуществлять данную деятельность, положительное подкрепление в виде развлечения становится особенно эффективным. И мы лежим на диванах креслах и кушетках, придуманных, чтобы повысить комфорт и усилить положительное подкрепление во время просмотра телепередач. Пульт дистанционного управления тоже был придуман для ленивых: одно касание кнопки, и вы можете изменить уровень развлекательности в зависимости от вашего желания и того, что идет в эфире в данный момент. Новые приспособления, такие как Tivo, еще больше облегчили жизнь потенциальным лентяям, потому что теперь человек даже может выбирать, когда ему смотреть передачу.

Новые технологии продолжают усиливать привыкание положительное подкрепление, вызываемое телевидением. Мы стали свидетелями продвижения от маленького черно-белого экрана к огромному экрану высокой четкости со звуком вокруг, живыми цветами и даже трехмерными фильмами. Из-за этих улучшений отказаться от телевидения становится еще труднее, и неудивительно, что мы ежедневно проводим перед этим аппаратом по 4 часа.

Повышаем развлекательность, задействовав эмоции

По мере совершенствования оборудования телекомпании занимались тем, что изучали зрительские привычки, применяя как собственные методы, так и рейтинг Нильсена. Они следили за тем, какие передачи смотрело большинство, и какие характерные черты этих передач так привлекали зрителей. Выяснилось, что для усиления привыкания к телевидению необходимо регулярно показывать материал, вызывающий эмоциональную реакцию, и регулярно воздействовать на рефлекс ориентации в пространстве. Эти два явления присутствуют практически во всех шоу. Смена угла камер, приближение/удаление и другие монтажные эффекты происходят с частотой около 10-15 сек., и заставляют зрителя снова и снова ориентироваться, чтобы осмысливать программу. Этот рефлекс заставляет нас уделять внимание. Эмоциональная реакция провоцируется примерно по такой же временной схеме. Смех за кадром в комедийных передачах, длина рекламного ролика, время между вопросами во время игрового шоу, время между сюжетами в новостях, и время между раундами в спортивных играх, все это — примеры эмоциональной схемы в действии. Даже время между актами насилия во многих драмах, и время между половыми актами в порнофильмах выбирается не просто так. Я делаю упор на эти две временные схемы, потому что именно они считаются основными виновниками возникновения синдрома гиперактивности с дефицитом внимания.

Мозгу трудно непрерывно смотреть эмоциональные телепередачи, ему постоянно приходится подавлять шок, ужас, беспокойство, страх, грусть и даже половое возбуждение. В нормальной ситуации, когда вы не смотрите телевизор, вы можете адекватно отреагировать на то, что вызывает эти чувства, и реакция эта будет здоровой. Однако во время просмотра телепередачи реакция и эмоции подавляются другими участками мозга. Со временем человек привыкает подавлять эмоции — и плохие и хорошие, потому что реакция на них мешает смотреть телевизор.

Телевидение и мозговые волны

Цикл возбуждения и последующего подавления во время просмотра телепередач помещает разум в состояние расширенного подавления, при котором обнаруживаются мозговые альфа-волны. Когда мозг начинает излучать альфа-волны в определенном порядке, это, как правило, означает, что он находится в очень расслабленном и пассивном состоянии. Подобные излучения происходят во время отдыха и состояния мечтательности, но когда это состояние проходит, мозг вновь полностью оживляется (бета-волны). При просмотре телепередач мозг впадает в состояние пониженного внимания (альфа) и остается в этом состоянии, даже когда вы перестаете смотреть телевизор. Теперь понятно в чем заключается реальная опасность телевидения, потому что в альфа-состоянии вы становитесь сверхвосприимчивыми.

Во время гипноза мозг погружается в похожее состояние и начинает в определенном порядке излучать альфа- и тета-волны. Гипнотизер может ввести человека в расслабленное состояние, а затем дать ему некоторые указания, которые повлияют на его дальнейшие решения. Находясь в альфа-состоянии, мы становимся более внушаемыми (образы, идеи и ощущения сильнее влияют на подсознание). Получив эти указания, человек может неосознанно начать их выполнять. Гипноз уже показал свою эффективность в борьбе с болью и в повышении эффективности лечения, направленного на преодоление привыкания и изменение моделей поведения. Логично предположить, что он также подойдет для рекламы и пропаганды.

Телевидение работает приблизительно таким же образом. Люди смотрят передачи, и могут неосознанно начать действовать, следуя получаемым указаниям. Покупайте машину марки X. Обедайте в ресторане Z. Голосуйте за кандидата в президенты дядю Васю. Даже не осознавая этого, люди в точности все выполняют без особых раздумий. Субъективно они чувствуют, что сами принимают эти «решения», и что их мышление не запятнано. Что еще хуже — повторяясь, эти указания действуют все сильнее и сильнее.

Ролик о работе телевидения на английском языке.

В 1965г. Герберт  Е. Кругман (Herbert E. Krugman) провел обширное исследование этого вида научения, когда по заказу компании G.E. участвовал в работе «Влияние телевизионной рекламы: научение без участия». Он также участвовал во многих исследованиях мозговых волн и связанных с ними состояний. То, что позднее компания G.E. приобрела телекомпанию NBC, вряд ли было простым совпадением.

Телевидение становится Большим Братом

Всеми крупными телекомпаниями владеют другие еще более крупные компании, и прибыль их интересует гораздо больше, чем общественные интересы. Компания  G. E. владеет NBC, Viacom — CBS, Disney — ABC, а News Corporation владеет телекомпанией Fox. Подобная картина наблюдается и среди мелких кабельных и спутниковых компаний. Все материнские компании — намного крупнее, чем телекомпании стоящие под ними. В результате такой корпоративной структуры новости и информация, которые получают люди, в большей мере соответствуют интересам крупных корпораций ($$), чем реальному положению вещей.

В ночных новостях регулярно появляются выдуманные сюжеты, в которых реклама, зачастую, выдается за фактические новости. Правительство производит свои выпуски новостей, в которых за новости выдается правительственная пропаганда. Комиссия, которая должна защищать граждан от подобных обманов (Федеральная комиссия связи США) отлавливает лишь малую часть всех этих лживых сюжетов, и вместо этого фокусирует свое внимание на сиськах и сквернословии. Сегодня средний гражданин не в состоянии отличить настоящие «новости» от пропаганды. Еще больше пугает то, что новости преподносятся под такой маской авторитетности, что их редко ставят под сомнение и часто принимают как факт. Вот он — Большой Брат во всей красе. Другими словами: система кишит коррупцией и фашизмом.

Большой Брат — это телевидение. При помощи рейтинга Нильсена ведется слежка за статистически значимой частью населения. Телеканалы так составляют программы, чтобы сделать привыкание как можно более сильным. И больше всего они стараются повлиять на простой народ. У среднего американца настолько промыты мозги, и он настолько вжился в эту телекультуру, что все свои взгляды он строит на основе телевизионной пропаганды.

Большой Брат четко выполняет свое предназначение. БОЛЬШОЙ БРАТ СЛЕДИТ ЗА ТОБОЙ. Он каждый день гипнотизирует нас и говорит нам что думать. Он постоянно подсовывает нам какие-то бесконечные войны (война против наркотиков, война против терроризма), а инакомыслие (отсутствие «патриотизма») наказывается пытками и тюремным заключением. Он заставляет нас верить в то, что «война — это мир», «свобода — это рабство», а «незнание — это сила». Америка застряла в 1984 году.

Надежда еще жива

Иногда я задумываюсь, почему Голливудские писатели (Гильдия писателей Америки) пошли на забастовку. (Я не отрицаю, что они заслуживают бОльшей доли от прибылей из Сети, но, может, дело не только в этом?) Является ли это простым совпадением, что люди, участвующие в составлении телепрограмм, забастовали как раз в то время, когда американцы должны внимательно выбирать нового президента? (Предварительные президентские выборы имеют большее значение, чем всеобщие выборы.) И совпадение ли это, что актеры (Гильдия киноактеров) и режиссеры (Гильдия режиссеров Америки) тоже намереваются бастовать будущим летом, как раз во время всеобщих выборов 2008 г.? Возможно, что эти писатели, работающие внутри пропагандистской машины, наконец-то поняли, что их используют для того, чтобы контролировать общество и манипулировать им, и что промывка мозгов должна прекратиться, пока еще не поздно. Если это их истинное намерение — лишить Большого Брата силы на благо общества, то это достойно уважения.

Полностью прекратить деятельность Большого Брата будет гораздо труднее. Он уже наносит дополнительные удары в виде реалити-шоу, и Он пробирается в Интернет. Потребуются очень большие усилия, что пробудить Америку, и развернуть ее в направлении мира и свободы. Остается лишь надеяться, что найдется достаточное количество неспящих американцев, которые направят нас по правильному пути.

Если бы весь человеческий вид был одним индивидуумом, то его уже давно бы признали сумасшедшим. И сумасшествие это заключалось бы не в злобе и мраке человеческого разума — хотя, это место может быть действительно темным и бушующим. И уж точно не в исключительной доброте того же разума — настолько возвышенной, что мы называем это «душой». Помешательство заключалось бы в том, что оба этих качества — дикость и великолепие, могут существовать в одном человеке и, зачастую, в один и тот же момент.

Мы можем быть невероятно добрыми. Мы заботимся друг о друге, любим друг друга, тоскуем друг по другу. С тех пор, как наука научила нас — мы с готовностью вырываем органы из своих тел и отдаем их друг другу. И вместе с этим зверски убиваем друг друга. Последние 15 лет человеческой истории в масштабах времени подобны тем субатомным частицам, которые появляются в ускорителях и исчезают за триллионную долю секунды, но за это мимолетное мгновение нас постигло бессчетное количество ужасных событий -Могадишо, Руанда, Чечня, Дарфур, Беслан, Багдад, Пакистан, Лондон, Мадрид, Ливан, Израиль, Нью-Йорк, Абу-Грейб, Оклахома-Сити, амская школа в Пенсильвании — все эти преступления были совершены высшим, умнейшим и самым принципиальным видом, который произвела планета. И тот факт, что мы одновременно являемся самым низким, жестоким и кровавым видом — наш позор, и наш парадокс.

Чем глубже наука погружается в нижние слои поведения, тем труднее становится тешить свое самолюбие по поводу того, что мы являемся уникальными созданиями на Земле. Мы — единственный вид, у которого есть язык, говорили мы себе, пока гориллы и шимпанзе не освоили язык жестов. Тогда, мы — единственные, кто пользуется инструментами. Но это если не считать выдр, которые разбивают моллюсков при помощи камней, или обезьян, которые используют листья растений, чтобы ловить термитов.

Тогда, высокоразвитое чувство нравственности — вот, что отличает или должно отличать нас. Основное понимание того, что есть хорошо и плохо, правильно и неправильно, и что значит страдать не только от собственной боли — это может почувствовать любое существо с рудиментарной нервной системой — но и от боли окружающих. Это качество представляет собой чистый экстракт того — что значит быть человеком. Но почему этот экстракт так часто портится — не может сказать никто.

Идея нравственности может быть трудной для понимания, но мы быстро схватываем. Школьник узнает, что в классе есть нельзя, потому что так сказал учитель. Если запрет будет снят, и есть разрешат, то ребенок с удовольствием подчинится. Но если тот же учитель скажет, что можно столкнуть со стула другого ученика, ребенок засомневается. «Он скажет: «Нет, учитель не должен так говорить», рассказывает психолог Майкл Шульман (Michael Schulman) — один из авторов книги «Воспитание нравственности у детей». В обоих случаях кто-то научил ребенка этому правилу, но правило, касающееся толкания, обладает некой «прилипчивостью», и не отлипает, даже когда какое-то авторитетное лицо поощряет это. В этом и состоит разница между нравственностью и социальными устоями. Шульман и его коллеги полагают, что дети чувствуют это от рождения.

Конечно, ребенок может кого-нибудь ударить и не ощущать по этому поводу особого беспокойства — если его не поймают. То же самое касается и людей, которые воруют, или деспотов, которые убивают. «Нравственные суждения у всех людей достаточно единообразны», говорит Марк Хозер (Marc Hauser) — профессор Гарвардского университета и автор книги «Нравственный разум». «Нравственное поведение, однако, расходится во все стороны». Правила, которые мы знаем, и даже те, которые мы чувствуем интуитивно — это не всегда те правила, которым мы следуем.

Откуда берутся эти интуитивные ощущения? И почему мы так редко подчиняемся им? Ученые пока не нашли ответа на этот вопрос, но это не мешает им продолжать поиски. Кое-какие подсказки дало сканирование мозга. Еще больше подсказок было получено в процессе изучения животных и племенного поведения. Ничто из этого не может заставить нас вести себя лучше, по крайней мере — не сразу. Но может помочь нам понять самих себя — маленький, но важный шаг вверх.

Нравственный примат

Основным фундаментом нравственности является сочувствие — понимание того, что если это причиняет боль мне, то оно причинит боль и тебе. И человек — не исключение, другие виды тоже обладают этим качеством.

Совсем не удивительно, что животные — существа гораздо менее сложные, чем мы — демонстрируют черту, требующую такой щедрости духа, как сочувствие. Особенно, если вы считаете, что дух тут не причем. Бихевиористы часто сводят то, что мы называем сочувствием, к некой торговле, известной как реципрокный альтруизм. Услуга, оказанная сегодня — поделился пищей, приютил — вернется в виде ответной услуги завтра. Если колония животных успешно практикует тактику взаимных уступок, то она будет процветать.

Но даже у животных происходит нечто более сложное. Одно из первых и самых ярких наблюдений сочувствия у животных было сделано в первой половине 20 века русским приматологом Надеждой Котс, которая занималась изучением познания у животных и растила у себя дома молодого шимпанзе. Когда он забирался на крышу дома, то обычные способы заставить его спустится — звать, ругать, предлагать пищу — редко давали нужный результат. Но если Котс садилась и притворялась, что плачет, обезьяна сразу же спускалась. «Он бегает вокруг меня, как будто ищет обидчика», писала она. «Он осторожно берет мой подбородок в свою ладонь… как бы, пытаясь понять, что происходит».

Вам не придется возвращаться в начало прошлого века, чтобы встретить подобные примеры. История с гориллой по имени Binta Jua тронула даже циников: в 1996 г. она спасла 3-летнего мальчика, который упал в ее вольер в зоопарке. Нежно покачивая ребенка на руках, горилла отнесла его к двери и передала дрессировщикам. «Способность к сочувствию многослойна», говорит приматолог из университета Эмори Франс де-Вааль (Frans de Waal) — автор книги «Наш внутренний примат». «У нас и у многих животных общее ядро», утверждает он.

Измерить сопереживание у животных напрямую — невозможно, но с людьми — другое дело. Хозер рассказывает про один эксперимент, в ходе которого супругам и неженатым парам причинялась слабая боль, при этом их мозг сканировался методом функционального магнитного резонанса. Каждый раз, перед тем как подавать болезненный импульс, участники эксперимента получали предупреждение, и их мозг оживлялся определенным образом, сигнализируя о легкой угрозе. Затем им сказали, что они не будут получать болезненного импульса, а их пара — будет. Даже не видя свою пару, мозг испытуемых оживлялся точно так же, как если бы они испытывали боль сами. «Вот вам пример ситуации «Я чувствую твою боль», говорит Хозер.

Когда угроза усложняется, мозг начинает работать активнее. Трамвайная дилемма — любимая ситуация тех, кто изучает нравственность: вы стоите возле рельсов в то время как потерявший управление вагон несется прямиком на пятерых, ничего не подозревающих людей. Поблизости находится рычаг, с помощью которого вы можете отвести вагон в сторону. Вы это сделаете? Конечно. Вы без усилий спасли пять жизней. Теперь давайте представим, что на боковых путях стоит один, ничего не подозревающий человек. Теперь счет нравственности составляет 5:1. Вы бы смогли убить его, чтобы спасти остальных? А что, если бы этот невинный человек стоял на мосту над дорогой, и вам бы пришлось столкнуть его на рельсы, чтобы остановить поезд?

Предложите эту задачу людям, находящимся в камере функциональной магнито-резонансной томографии, и графики сканирования придут в беспорядок. Появление рычага, позволяющего пустить поезд на одного человека вместо пяти, повышает активность в дорсолатеральной предлобной коре головного мозга — место, в котором принимаются холодные и расчетливые решения. Усложните ситуацию, введя в нее невинную жертву, и увидите, как оживится медиальная лобная кора головного мозга — зона, связанная с эмоциями. Когда две зоны вступают в схватку, мы принимаем иррациональные решения. В недавнем эксперименте испытуемым предложили трамвайную задачу, и 85% из них сказали, что не станут сталкивать невинного человека на рельсы, даже зная, что посылают пятерых других на гипотетическую смерть. «Что происходит у нас в головах?», спрашивает Джошуа Грин (Joshua Greene) — доцент психологии Гарвардского университета. «Почему в одном случае мы согласны обменять одну жизнь на пять, а в другом — нет?».

Как мы остаемся хорошими

Наличие нравственной программы не означает нравственное поведение. Что-то же должно запустить эту программу и правильно ее настроить, и это «что-то» — общество. Хозер считает, что мы все являемся носителями так называемой нравственной грамматики — этический эквивалент базовой способности к речи, которую, как полагают многие лингвисты, мы имеем с рождения. Но точно так же, как синтаксис ничего не представляет из себя, если на его основе не строятся слова, так и ощущение правильного и неправильного не имеет смысла, пока кто-нибудь не научит вас применять его.

Учат нас этому окружающие, и часто делают это очень неплохо. Однако опять — не люди выдумали такую систему воспитания. В голландском зоопарке Arnhem Zoo де-Валь был поражен тем, как энергично приматы насаждали групповые нормы, когда как-то вечером служители зоопарка позвали шимпанзе на ужин. В зоопарке было правило, что никто не преступает к еде, пока не соберется вся группа целиком, но два подростка решили поупрямиться, и не хотели входить в здание. За те несколько часов, которые потребовались, чтобы заманить их внутрь, настроение голодного сообщества ухудшилось. Той ночью служители положили правонарушителей спать в отдельном месте — нечто вроде средства защиты от мстителей. Но на следующий день подростки гуляли сами по себе, и группа ясно выразила свои чувства, хорошенько избив их. Тем вечером наказанные шимпанзе пришли на ужин первыми. У животных есть то, что де-Валь называет «моральными обязательствами» — правилами, которым должна следовать вся группа, и они эти правила насаждают.

Человеческое общество насаждает свои обязательства, и в разных культурах они могут в корне отличаться. Возьмем, к примеру, правила доброго самаритянина, согласно которым прохожий должен помочь человеку в беде. Наш вид имеет очень противоречивое понятие о том, когда мы должны помогать кому-то другому, а когда — не должны. А основное правило заключается в следующем: помогай близким, и игнорируй тех, кто далеко. Отчасти, так сложилось потому, что затруднительное положение человека, которого мы видим, всегда ощущается более по-настоящему, чем чьи-то проблемы, о которых нам просто рассказывают. Другая часть вопроса восходит к временам, когда благополучие своего племени было необходимо для нашего собственного выживания, а благополучие противостоящего племени не только не имело значения, но и могло представлять угрозу.

В 21 веке остатки этой первобытной дихотомии все еще сохраняются в нас, и именно они побуждают нас к тому, чтобы сделать шаг и помочь жертве хулиганства, или, как в случае с Уэсли Отри (Wesley Autrey) — так называемым нью-йоркским добрым самаритянином подземки — прыгнуть на рельсы перед надвигающимся поездом, чтобы спасти больного незнакомца, но они позволяют нам отклонить мысль о том, чтобы внести свой скромный вклад в помощь народу Дарфура. «Мысль о спасении жизни незнакомца на другом конце света, при помощи небольшого материального пожертвования — это ситуация, к которой наш социальный мозг не готов», говорит Грин.

Во многих странах мира не требуют, чтобы вы помогали незнакомцам, но во Франции и кое-где еще вступили в силу законы, согласно которым прохожий, не оказавший, по крайней мере, личной и непосредственной помощи, считается преступником. Во многих штатах США существует разграничение между действием и бездействием. «Во Франции с этим различием покончено», говорит Хозер.

Вам не нужно государство, чтобы создавать нравственные нормы. В группе они тоже создаются. Изгнание является одним из наиболее мощных инструментов для насаждения моральных принципов в группе. Если членство в племени обеспечивает вас пищей, семьей и защитой от хищников, то изгнание может стать действительно ужасным поворотом в вашей жизни. Представители различных религий — католики, меннониты и свидетели Иеговы, практикуют собственные виды изгнания, называя их отлучением или исключением. Неугодных членов исключают из клубов, социальных групп и общин, а в армии США угроза увольнения применяется в качестве дисциплинарного инструмента, и при этом наказание может характеризоваться как «увольнение без почестей и привилегий» — еще сильнее зачерняя метку, которую бывший военнослужащий будет нести до конца жизни.

Иногда изгнание происходит самопроизвольно, когда общество испытывает неприязнь к поступкам одного члена. Оправдание  О. Дж. Симпсона в 1995 г. возмутило людей, и существенно обогатило нравственную историю вокруг него, так как вся культура целиком повернулась к нему спиной: ему отказывали в приеме на работу, его исключили из загородного клуба, его не обслуживали в ресторане. В ноябре его бывший издатель, которую уволили в связи с роковой попыткой выпустить книгу о тех убийствах, подала в суд на своего бывшего работодателя, заявив, что ее «изгнали» и «унизили». Именно это и произошло, и ее бывшие боссы вполне могли бы это подтвердить.

«Люди были маленькими, беззащитными и уязвимыми перед хищниками», говорит Барбара Дж. Кинг (Barbara J. King) — биолог-антрополог колледжа Уильяма и Мэри (College of William and Mary) и автор книги «Эволюционирующий Бог». «Для нас было важно избегать изгнания».

Почему мы становимся плохими

При наличии такого избытка нравственных систем, заставляющих нас сдерживаться, почему мы так часто срываемся? Иногда мы просто ничего не можем с собой поделать, как будто страдаем клиническим безумием, и наше поведение выскальзывает из тисков здравого смысла. Уголовные суды неохотно признают подобное сумасшествие в качестве оправдания, требуя серьезной несостоятельности, когда подсудимый даже не осознает, что совершенное им преступление было чем-то неправильным. Это — очень высокая планка, она и удерживает всех, кроме нескольких от попыток продемонстрировать настоящее нравственное бесчувствие.

Другое дело — хладнокровный и осторожный серийный убийца, который осознает преступность своих поступков, но продолжает их совершать. Равнодушие этих поступков заставляет нейробиологов вспомнить случай с Финеасом Гейджем — железнодорожным рабочим из Вермонта, которому в 1848 г. в результате взрыва, в голову воткнулась шпалоподбойка и прошла через предлобную кору головного мозга. Это невероятно, но он выжил, однако его поведение совершенным образом переменилось — он стал бесстрастным и безразличным, но никогда не совершал преступлений. С тех пор ученые начали искать корни серийного убийцы в физическом состоянии мозга.

В поисках ответов помогла статья, опубликованная в прошлом году в журнале «NeuroImage». В рамках исследования, проводимого Государственным Институтом Психического Здоровья, ученые просканировали мозг у 20 здоровых добровольцев, наблюдая за их реакцией на предлагаемые им законные и незаконные ситуации. Активность, ближе всего совпадающая с гипотетическими преступлениями — нарастающая и понижающаяся в зависимости от тяжести ситуации, происходила в мозжечковой миндалине — глубокой структуре, помогающей нам понимать связь между преступлением и наказанием. Как и в ситуации с троллейбусом, активность также происходила в лобной коре головного мозга. Тот факт, что испытуемые не обладали социопатическими наклонностями, несколько снижает ценность этого открытия. Но, зная, как работает мозг, когда все хорошо, мы можем попробовать разобраться — где искать, когда что-то срывается.

К счастью, подавляющее большинство никогда не выходит за пределы нравственности так далеко, как это делают серийные убийцы, но в меньших масштабах это случается и с нами. Самое большое испытание нам выпадает не тогда, когда нас призывают к достойному поведению в семье, сообществе или на работе, а когда нам приходится применять такую же моральную заботу по отношению к людям вне нашего племени.

Понятие слова «иной» с трудом дается Гомо-сапиенс. Социобиологию критикуют как одну из самых упрощенных наук, называющую поведение всех живых существ, включая людей, ничем иным, как стремлением передать следующему поколению как можно больше генов. В этом есть смысл, и всем существам можно простить то, что они предпочитают представителей своего стада всем остальным. Но такое предубеждение быстро «чернеет».

Шульман — психолог и писатель, работает в исправительном учреждении для малолетних преступников в г. Йонкерс, штат Нью-Йорк. Как-то раз он был поражен волной негодования, пронесшейся по учреждению, когда его обитатели узнали, что трое мальчиков ограбили на улице пожилую женщину. «Я бы не стал грабить старушку. Это могла быть моя бабушка», сказал один из них. Когда Шульман спросил, кого можно грабить, тот мальчик ответил: «Китайского курьера». Шульман объясняет это так: «Они могут сопереживать пожилой женщине. Но что касается китайского курьера — он для них чужой, как в прямом, так и в переносном смысле».

Подобное жесткое разделение на своих и чужих наблюдается повсюду — возьмем, к примеру, гангстеров, которые совершают беспорядочные убийства, но восторженно говорят о своей «семье». Самое ужасное воплощение это разделение получает в войнах, в которых дегуманизация противника является необходимым элементом, и без него вся эта резня не состоится. Написаны тома о том, что происходит с коллективным разумом в местах подобных нацистской Германии или рушащейся Югославии. Мы не сможем усадить на диван психиатра и обследовать убийц вроде Адольфа Гитлера или Слободана Милошевича, но мы можем понять — какие ксенофобные струны они затронули в своем народе.

«Югославия служит отличным современным примером манипулирования племенными чувствами с целью организации массовых убийств», говорит Джонатан Хайдт (Jonathan Haidt) — доцент психологии университета штата Виржиния. «Это также наблюдалось в Руанде и нацистской Германии. Во многих случаях геноцида присутствует некий торговец нравственностью, эксплуатирующий трайбализм в злых целях».

Это, конечно, не снимает ответственности с последователей таких лидеров — чем лихо оперировали обвинители во время Нюрнбергского процесса, и что во время второй мировой войны продемонстрировали смелые люди, укрывающие евреев или отказывающиеся убивать своих собратьев-суннитов, даже если приказ исходил от лидера народного ополчения.

Для столь неидеальных существ, коими мы являемся, нравственность может оказаться самой неприступной горой эволюции. Отстоящие большие пальцы и крупный мозг дали нам инструменты для господствования на планете, но мудрость приходит не так быстро, как физическое совершенствование. В будущем нас наверняка ожидает много крови и жестокости, прежде чем мы станем полностью цивилизованными. Остается лишь надеяться, и, пожалуй, это – не пустая надежда, что битв будет меньше, чем в прошлом.

Когда свиньи летают: cмерть Oink, рождение раскола, и краткая история самоубийства звукозаписывающей индустрии

Большая, но очень интересная статья с интересными мыслями по поводу музыкальной индустрии и файлообменных сетей. Не все, что в ней написано, можно применить к нашим реалиям, но тем не менее… интересно, что про это думают у них.
Обнаружилось несколько ошибок, допущенных мною из-за невнимательности и незнания некоторых вещей. Разъяснения нашел тут. Ошибки исправил, сорри :)

[Сейчас слушаю: музыку, за которую не платил]

Я уже давно хотел изложить свои мысли по поводу музыкальной индустрии — пиратство, дистрибуция, этика, и все такое. Я часто об этом думал, но так ничего и не написал, потому что это очень широкий и мутный вопрос, и нелегко подойти к нему компактно и беспристрастно. Я знал, что получится сбивчиво и сумбурно, и к тому же мое мнение по этому поводу качалось из стороны в сторону словно качели. Но в понедельник, когда я проснулся и узнал, что Интерпол и различные антипиратские организации прикрыли Oink — самый известный торрент в мире и Мекку для любителей музыки, я понял, что пора собрать и изложить свои мысли по поводу этого огромного, непростого и очень важного вопроса.

За последние восемь лет я поработал дизайнером во многих крупных звукозаписывающих лейблах (ключевое слово здесь — «крупный», потому что крупные лейблы — это совсем не то, что независимые лейблы. Именно они имеют власть, и ведут широкую антипиратскую деятельность). В 1999 г. я впервые попробовал, что это такое — работать в крупном звукозаписывающем лейбле. В то время я был студентом, и офис нью-йоркской компании казался мне огромным и захватывающим. Десятки рабочих пчел жужжали за своими столами с компьютерами и телефонами. Повсюду валялись музыкальные постеры и пачки дисков. У каждого был свой помощник, и даже у помощников были помощники, и сам собой напрашивался вопрос: «Какого черта делают все эти люди?». Я ходил на ужины с музыкантами, которые стоили по $1 500 и оплачивались лейблом. Сотрудники лейбла периодически оплачивали огромные счета в барах карточками компании. Ты уже привыкаешь к тому, что люди стараются покрыть как можно больше расходов за счет компании. Я встречал таких комичных персонажей: шишек среднего возраста, причудливо одевающихся и нюхающих кокаин, про которых вы бы подумали, что уж слишком они похожи на клише, чтобы существовать за пределами группы фильма Spinal Tap. Все было незнакомо и интересно, но одна вещь не давала мне покоя — огромные суммы денег, которые тратили, особо не задумываясь. Было ли это связано с большим производственным бюджетом или «бизнес-ланчами», но это не имело ничего общего с бизнесом. Моя первая реакция, когда я увидел все это, была: «Так вот, почему диск стоит $18…». Индустрия невоздержанности. Но именно этого вы и ожидаете от музыкального бизнеса, правда? Здесь делают рок-звезд. Здесь ездят на длинных лимузинах с горячими ваннами сзади, имеют частные реактивные самолеты и устраивают кокаиновые вечеринки. Живя в 80-х, и видя величие поп-музыкантов и волосатых металлистов, у вас складывалось мнение, что конечно звукозаписывающие компании будут разбрасывать деньги направо и налево — ведь гора денег такая большая, что проще ее раскидать, чем обойти.

В то время слово «пиратство» практически не произносилось в музыкальном мире. Мы с друзьями обменивались MP3-шками через локальную сеть, но они были разбросаны по всей сети и имели очень плохое качество. Это было в новинку — как цифровая версия копии с кассеты, и совсем не претендовало на замену компакт дискам. Диски звучали гораздо лучше, и их можно было носит с собой в плеере, а из цифровой музыки ты мог достать лишь то, что было в коллекции дисков твоих друзей. Никто и представить не мог, что за цифровыми файлами будущее. Но, как оказалось, многие молодые люди во многих колледжах по всему миру тоже занимались обменом MP3-файлами через локальные сети, пока кто-то не обратил на это внимание, и не сделал Napster. Как будто все студенческие сети вдруг соединились вместе, и всю клевую музыку можно было найти онлайн. Это было проще и выгоднее, чем покупать диски в магазинах. Все работало благодаря усилиям любителей музыки, и было бесплатным. Больше не приходилось платить по 15-19 баксов за альбом, надеясь, что он стоит того. Теперь можно было предварительно скачать пару треков из Интернета, и проверить. Но потом, если музыка нравилась, ты все равно покупал диск. Потому что, кому понравится, если вся музыка будет на компьютере? Мне это точно не нравилось. Однако это начинало нравиться все большему количеству людей. Для учащихся колледжей Napster был невероятной находкой, потому что почти про всех студентов можно с полной уверенностью сказать две вещи: они любят музыку, и они нищие. Поэтому сеть все росла и росла, и начала превращаться в мейнстрим, и только тогда лейблы очнулись, и поняли, что происходит что-то важное. В тот момент они могли воспринять это либо как угрозу, либо как возможность, и они без тени сомнения восприняли это как угрозу. Это было угрозой, потому что кто-то придумал лучший способ распространения продукции лейблов. Честно говоря, я даже могу представить, какое замешательство они испытали — есть ли хоть один исторический прецедент, когда продукция какой-либо отрасли вдруг начинала тиражироваться и распространяться сама по себе, без затрат?

Какое-то время — гораздо дольше, чем многие продвинутые меломаны — я отклонял идею воровства музыки. Конечно, я скачивал MP3, и очень много. Но я обязательно покупал диски, если музыка мне нравилась. Я был знаком со многими музыкантами, и они находились в замешательстве, глядя на то, что происходило с индустрией, которую они знали. Все качали их музыку, словно свиньи, обжирающиеся из корыта. И хуже всего — они чувствовали, что имеют на это право. Это было нормальным просто потому, что существовала технология, которая позволяла это делать. Но это не было нормальным. Давайте посмотрим правде в глаза — неважно, каким бы усовершенствованным это ни было, это все равно было воровством. И, несмотря на то, что способ завести машину без ключа существует, это не делает сам процесс нормальным. Музыканты утратили контроль над распространением: они больше не могут представлять альбомы так, как хотят — в упаковке и с обложкой. Он больше не могли выпускать новые альбомы так, как хотят, потому что пираты выкладывают их в Сеть задолго до официального релиза. Все, кто управлял этим раньше, вдруг потеряли рычаги управления. Страшное время на незнакомой территории, где меломаны стали врагами музыкантов и компаний, которых они поддерживали столько лет. В итоге стали появляться смешные гиперболы от таких групп, как Metallica, которые мгновенно превратились в богатеньких плакс, а перед индустрией встала проблема — как решить вопрос с пиратством, не утратив своего имиджа. Но все равно, в то время я еще понимал, откуда это шло. Многие музыканты не были богатыми как Metallica, и им нужно было продать как можно больше дисков, чтобы обеспечить доход себе и поддержать лейбл. К тому же, это было их искусство, они его создали, и почему они не должны контролировать его распространение? Только потому, что какие-то прыщавые сопляки из Интернета придумали способ обмануть систему? А эти маленькие мерзавцы, они что, не понимают, что для того, чтобы создать, произвести и продвинуть альбом нужны деньги? Откуда будет браться новая музыка, если никто не будет за нее платить?

При всем при этом, мне не нравилась идея невидимой музыкальной библиотеки в компьютере. А где обложки? Где моя коллекция? Мне нужны буклеты и коробки… Мне нужны полки с дисками, которые я коллекционировал столько лет, которые я могу рассматривать, и показывать друзьям. Я хочу перелистывать страницы буклета и держать диск в руках. Так как я попал в музыку уже после эпохи винилов, компакт диски были всем, что у меня было, и они имели для меня значение.

Все изменилось.

За несколько коротких лет резкий скачок развития технологий вкупе с самонадеянной реакцией звукозаписывающей индустрии быстро изменили все мои благородные намерения придерживаться старой системы, и подтолкнули меня к полному расколу. Я полностью погрузился в цифровую музыку, и практически перестал покупать диски, и я всецело против методов крупных лейблов и RIAA. Полагаю, что музыкальной индустрии не помешало бы обратить внимание на то, почему так произошло, ведь я — один из миллионов, а через несколько лет появятся еще несколько миллионов. А ведь все могло быть совершенно иначе.

По мере того, как электронные файлы становились самым удобным, выгодным и привлекательным способом прослушивания музыки для многих людей, правила в отношении музыки и ее культурное восприятие сильно изменились. Мы — поколение iPod. Коллекция громоздких компакт-дисков кажется нам чем-то устаревшим, а уникальность нашей музыкальной коллекции определяется лишь тем, насколько наш вкус более или менее электрический эклектический, чем чей-то другой. Это нормально и приветствуется — то, что мы отправляем альбом послушать друзьям, если он понравился нам самим. iPod практически стал синонимом музыки, и если бы я заполнял свой блестящий 160-гигабайтный плеер легально, покупая каждый трек на сайте за 99 центов — цена, которую установила индустрия, то это обошлось бы мне в $32 226. Как это может быть? Звукозаписывающие компании в упор не замечают этой горькой правды — что они пытаются заставить людей платить за музыку в культуре, которая уже приняла идею музыки, как чего-то такого, что можно собирать в больших количествах, и чем можно свободно обмениваться с друзьями.

Ключевое слово «уже», так как то, что мы имеем, не обязательно должно было случиться, и именно это и является основной причиной, по которой я не сочувствую умирающей звукозаписывающей индустрии: у них была возможность двигаться и развиваться вместе с технологией, удовлетворяя меняющиеся потребности потребителей, но они этого не сделали. Вместо этого они запаниковали, они повели себя как голодные до власти динозавры, и начали очернять своих собственных клиентов — людей, чья любовь к музыке десятилетиями обеспечивала им прибыль. Они достали свои нечестные контракты — те самые, которые позволяют им владеть всей музыкой — и начали преследовать детей, бабушек и дедушек, одиноких матерей, и даже покойных прабабушек, и многих других простых людей, которые лишь скачали несколько песен и оставили их в расшаренной папке — т.е. сделали то, что уже стало нормой времени iPod. Объединившись в так называемую картель, и используя RIAA в качестве служебных собак, звукозаписывающие компании потратили миллиарды долларов, пытаясь напугать людей, чтобы они перестали скачивать музыку. И ничего не получилось. Пираты всегда были хитрее и использовали инновационный подход к решению этого вопроса, в отличие от старых методов записывающих компаний, и поэтому продажи дисков продолжают падать, в то время как масштабы обмена цифровой музыкой в Интернете продолжают увеличиваться. Почему? Потому что бесплатная музыка, доступная в больших количествах — это новая культурная норма, а индустрия не дала потребителям достойной альтернативы. Когда появлялись новые технологии, они не подумали «как мы можем заработать на этом, чтобы остаться на плаву, и предоставить потребителю то, что он ожидает?». Они не собрались вместе, чтобы определить некий ежемесячный взнос, за который вы бы могли качать все, что захотите. Они не понизили цены на диски (которые и так были абсурдно дорогими с самого начала, а во время 90-х их цена еще и возросла). И они не предложили дешевые легальные MP3-шки без DRM. Они вошли в цифровой рынок слишком поздно — бесплатная, высококачественная музыка без DRM уже существовала.

Мне кажется, что есть множество причин, по которым записывающие компании облажались. Одна из них — он не очень умны. Они умеют делать только одно — продавать записи в традиционных розничных условиях. Из личного опыта я могу сказать, что крупные лейблы не имеют о цифровом мире никакого понятия. Их идеи устарели, методы не имеют смысла, а каждое решение замедляется правовой волокитой, авторскими правами и корпоративными интересами. Попробовать внести новшество в крупную компанию это то же самое, что попробовать научить бабушку играть в Halo 3: тщетно и абсолютно бесполезно. Ты пытаешься рассказать про преимущества новых технологий парню, который сделал состояние во времена волосатых металлистов. Ты пытаешься объяснить, что, когда кто-то покупает диск, этот диск не защищен DRM, и он может в считанные секунды перевести его в MP3 без DRM, и разослать своим друзьям. Так зачем оскорблять потребителя, заставляя его платить такую же цену за MP3, защищенный от копирования? Это бессмысленно! Это лишь расстраивает людей и подталкивает их к пиратству! Они не понимают: «Это — MP3, и его нужно защитить, а иначе его скопируют». Но они могут сделать то же самое с дисками, которые вы уже продаете!!! Правовая волокита и куча корпоративного дерьма. Если бы музыкой владели не эти люди, то все бы уже давно закончилось, и мы бы наслаждались настоящим будущим музыки. Потому что, как и в любой отрасли, новаторами становятся представители нового поколения.

Возьмем, к примеру, газеты: раньше люди читали газеты, чтобы узнать новости. Газеты были способом распространения новостей, и компании, владеющие ими, все контролировали. Ты платил за газету, и получал новости — таков был механизм. Потом появился Интернет, и новое поколение начало создавать веб-сайты, и вдруг получилось так, что информацию мог распространять кто угодно, и это было быстрее, лучше и бесплатно. Понятно, что это отразилось на газетной отрасли, но тут уж они ничего не могли поделать, потому что они не владели самой информацией — а лишь способом ее распространения. Все, что им оставалось — это придумать новые способы борьбы в новых рыночных условиях. И знаете что? Сегодня я могу бесплатно в реальном времени получать свежие новости из тысяч различных источников по всему Интернету, но и The New York Times существует до сих пор. Вот вам — свободный рыночный капитализм в его лучшем виде. Не самый удачный пример, но он демонстрирует, как Интернет изменяет все традиционные средства информации. Так было с газетами, то же самое происходит сейчас с музыкой и телевидением, и сотовые телефоны будет следующими на очереди. Во всех случаях технология требует изменений, вопрос заключается лишь в том, кто сможет этим воспользоваться, а кто — нет.

В отличие от газет, записывающие компании владеют и методами распространения и распространяемым товаром, поэтому нельзя просто открыть свой сайт, и начать раздавать музыку, которая принадлежит им — и в этом все и дело: дистрибуция. Многие сторонники пиратства утверждают, что музыка может быть бесплатной, потому что люди всегда будут любить ее, и будут платить за билеты на концерты, и за сопутствующие товары, рынок сместится и музыканты выживут. Ну, в общем — да, для некоторых музыкантов этот вариант может сработать, но записывающим компаниям это никак не поможет, потому что они не зарабатывают на сопутствующих товарах и билетах. Права и дистрибуция — вот, что они контролируют, и чему угрожает пиратство. Несколько крупных лейблов, которые еще остались, являются частью гигантских медиаконгломераций, которыми владеют огромные материнские компании, и для которых музыканты и альбомы — лишь цифры на бумаге. Вот, почему записывающее компании кормят нас одноразовым попсовым дерьмом вместо того, чтобы воспитывать карьерных артистов: потому что им приходится отчитываться перед своими CEO и акционерами, а тем насрать, что если какая-то группа обладает хорошим потенциалом, и может добиться больших успехов лет через 10, если обеспечить ей надлежащую поддержку. Они видят, что последний кал Гвен Стафани продался миллионными тиражами, потому что родители двенадцатилетних девочек все еще покупают музыку для своих детей, и поэтому материнские компании хотят еще легко продающегося попсового мусора, о котором все забудут уже через месяц. Все, что волнует эти корпорации — это прибыль. Музыку никто не воспринимает как искусство, как это было раньше, когда лейблы организовывались меломанами. Сейчас это просто товар. Многие эти корпорации также владеют и заводами, производящими компакт-диски, так что они делают деньги со всего, а теряют их даже от легальных MP3-шек.

Завершает картину управляемая, устаревшая и несправедливая структура существующих законов о защите интеллектуальной собственности. На заре цифровой эры все эти законы необходимо реформировать. Они позволяют лейблам мертвой хваткой держать права на копирование музыки, и они позволяют RIAA до последней нитки засудить любую бабушку, обменивающуюся музыкой. Так как владеют этими лейблами гигантские корпорации, имеющие много денег, власти и политического влияния, то RIAA может лоббировать политиков и правительственные агентства, чтобы манипулировать законами об авторских правах в свою пользу. В результате появляются до абсурда несоразмерные штрафы и законы, по которым обмен файлами считается, чуть ли, не более тяжким преступлением, чем вооруженное ограбление. И это еще один пример того, как частные корпоративные интересы используют свое политическое влияние, чтобы повернуть законы вразрез с меняющимися ценностями людей. Или, как это очень точно описал исполнительный руководитель одной записывающей компании: «Определенно — случай, когда многонациональная конгломерация использует свою политическую силу, поставив в невыгодное положение всех, кроме себя». Но эти теневые политические маневры и тактика запугивания — это все, что осталось у RIAA и других антипиратских групп, потому что людей, которые нелегально скачивают музыку — уже сотни миллионов, и всех засудить они не смогут. Сейчас они стараются сдержать то, что осталось от дамбы, прежде чем ее прорвет окончательно. Oink — популярный музыкальный торрент-сайт, стал их последней жертвой.

Если вы незнакомы с Oink, то вот, вкратце, что это такое: Oink был бесплатным сайтом, на который можно было попасть только по приглашению. Члены сайта имели доступ к беспрецедентной базе музыки, собранной самим сообществом. Чтобы получить любой альбом, который только можно представить, достаточно было лишь кликнуть мышкой. Крайне строгие стандарты сайта гарантировали, что вся музыка будет в хорошем качестве — 192kbps MP3 было у них минимумом, а вообще приветствовалось гораздо более высокое качество и формат FLAC, сжимающий без потерь. Также приветствовалось наличие логов, подтверждающих, что музыка была скопирована с диска без ошибок. Транскоды — файлы, закодированные с других закодированных файлов, в результате чего качество становится еще хуже — были категорически запрещены. Вы гарантированно получали более высокое качество, чем в магазине iTunes или в любом другом легальном магазине MP3. Благодаря строгому соотношению скачивания/отдачи, все альбомы их обширной базы всегда обеспечивались достаточным количеством источников, позволяя скачивать быстрее, чем где бы то ни было. Альбом размером 100 мб скачивался за секунды даже на среднем канале. На этом сайте музыка появлялась еще до официальных релизов раньше, чем в других местах. Зачастую — даже за несколько месяцев до поступления в розничную продажу. У них также был обширный каталог старой музыки, подпитываемый любителями, для которых было честью — загрузить редкие жемчужины из своей коллекции, которые искали другие пользователи. Если вы не могли найти чего-то на Oink, то стоило лишь разместить запрос, и подождать, пока кто-нибудь на него откликнется. Даже если вы искали очень редкую вещь, то, благодаря сети пользователей, насчитывающей сотни тысяч любителей музыки, желающих внести свой вклад в развитие сайта, долго ждать не приходилось.

В этом смысле Oink был не только абсолютным раем для меломанов, но и, несомненно, самой полной и эффективной моделью распространения музыки, которую только знал мир. Я говорю это без тени преувеличения. Это был крупнейший музыкальный склад в мире, чья обширная превосходная коллекция пополнялась и организовывалась самими пользователями. Если бы музыкальная индустрия придумала, как использовать силы, преданность и новаторство своих собственных поклонников, как это сделал Oink, то она бы сейчас процветала, а не увядала. Если бы законы об интеллектуальной собственности не сделали Oink незаконным, то его создатель был бы новым Стивом Джобсом. Он бы произвел революцию в дистрибуции музыки. Но вместо этого он считается преступником лишь за то, что нашел лучший способ удовлетворения возрастающего спроса. Я бы с удовольствием платил крупную абонентскую плату за возможность пользоваться легальным сервисом таким же, как Oink — но такого сервиса нет, потому что музыкальная индустрия так и не смогла побороть свою жадность и корпоративное дерьмо, чтобы создать такой сервис.

А вот еще один интересный момент: RIAA любит жаловаться, что из-за пиратов альбомы попадают в Интернет еще до поступления в розничную продажу — изображая пиратов порочными людьми, настроенными на смертельный бой со своим врагом — музыкальной индустрией. Но вы знаете, откуда происходят утечки? Из гребанного источника, конечно — из лейблов! Многие группы уже знают, что как только они заканчивают свой альбом и отправляют его на лейбл, вот тогда и появляется опасность, что альбом может попасть в Интернет, потому что на лейблах есть много нерадивых работников, которые тоже любят музыку, и им не терпится поделиться новым альбомом со своими друзьями. Если альбом не утечет из лейбла напрямую, то он гарантировано утечет, когда отправится на тиражирование. Кое-кто на заводе, производящем компакт-диски, всегда не прочь стянуть копию, и закинуть ее в Интернет. Почему? Потому что люди любят музыку, и им не терпится послушать новый альбом любимой группы! Дело не в прибыли, и не в злобе. Так что, индустрия звукозаписи, если бы ты защищала свое хозяйство получше, то ничего бы не утекало. Перестань обвинять меломанов, которые с радостью налетают на материал, появляющийся в Сети. Обвиняй тех, кто ворует музыку с твоих заводов! Но, полагая, что это дыра слишком велика, чтобы ее можно было закрыть, напрашивается вопрос: «Почему лейблы не подстроятся под изменяющиеся условия дистрибуции, и не начнут продавать новые альбомы онлайн, сразу, как только они появляются, не давая им возможности утечь, и не выпускают физические диски пару месяцев спустя?». Ну, во-первых, лейблы просто помешаны на чартах Биллборда (Billboard) — они определяют рыночную цену своего продукта тем, насколько хорошо он будет продаваться в первую неделю. Если они начнут продавать альбомы онлайн до большого розничного дебюта и до того, как потратят месяцы на раскрутку продукта, чтобы обеспечить его успешные продажи, то это попортит им все показатели (не говоря уже о том, что эти цифры вообще ничего не значат). К тому же, если начать продавать альбом онлайн до того, как он поступит в магазины, то это разозлит розничные торговые точки (которые тоже зависят от всего этого), а они имеют больше власти, чем должны. Например, если записывающая компания выпустит альбом онлайн, но в Уол-март диски не поступят еще два месяца (потому что их надо произвести), Уол-март разозлится. Кого это волнует, спрашиваете вы? Записывающие компании — вот кого, потому что Уол-март, как это ни загадочно и печально, является крупнейшим розничным торговцем музыкой в мире. А это значит, что у него есть власть, И он может сказать, что «если вы будете продавать альбом Бритни Спирс в Сети до того, как мы сможем начать продавать его в наших магазинах, то мы потерпим убытки. Поэтому, если вы это сделаете, то мы вообще откажемся от продажи ее альбома, и тогда уже вы потерпите БОЛЬШИЕ убытки». И вот такое жадное дерьмо происходит в записывающей индустрии постоянно. Неизменный результат всего этого — худшие условия для потребителей и любителей музыки.

Вот поэтому Oink и был таким классным местом — если убрать все эти правила, нормы, вопросы собственности и прибыли, то останется лишь чистый сервис, предназначенный для меломанов, и предоставляемый ими самими. И это даже помогало музыкантам — обмен файлами — это «лучший маркетинговый инструмент, который когда-либо существовал в музыкальной индустрии». Одной из лучших фишек Oink было то, что пользователи могли соединять похожих артистов, и смотреть, что еще нравится тем, кому нравится определенная группа. Подобно системе рекомендаций Amazon. Можно было часами просиживать на Oink, открывая новые группы — именно этим многие и занимались. Благодаря таким сайтам, разнообразие музыки, которую я слушаю, выросло просто до небес. Я открыл для себя сотни новых исполнителей, о которых я бы никогда не узнал иначе. А теперь я по ним фанатею, и, может, и не покупаю их диски, но я бы и так их не покупал, потому что не знал бы про них! А теперь, когда я про них знаю, я хожу на их концерты, и я рассказываю про них своим друзьям, и даю им послушать их музыку, чтобы они тоже начали ходить на концерты, и рассказали своим друзьям, и т.д. Oink был сетью меломанов, которые делились и открывали музыку. Да, технически это было нелегально, и сайту было суждено закрыться, наверное. Но больше всего меня бесит не то, что сайт закрыли, а то, какую блядскую пропаганду они туда повесили. Если бы индустрия попыталась проявить хоть какое-то сочувствие, если бы они сказали, что «мы пониманием, что это лишь меломаны, которые хотят слушать как можно больше музыки, но нам приходится защищать свое имущество, и мы работаем над этим, и стараемся решить, как удовлетворить меняющиеся потребности любителей музыки…». Сейчас уже поздно, но это хотя бы обнадежило. Вместо этого, они выставили все в таком свете, как будто накрыли колумбийскую картель наркоторговцев, или что-то типа того. Они назвали это высокоорганизованной пиратской сетью. Как будто пользователи Oink распространяли детское порно или еще какое дерьмо. В пресс-релизе написано: «Это не тот случай, когда друзья обмениваются музыкой ради удовольствия». Ч-что??? ИМЕННО это и происходило! Никто ничего не заработал на этом сайте, на нем не было рекламы, и не было регистрационных взносов. Единственной валютой было соотношение скачивания/отдачи, т.е. объем, которым вы поделились с другими пользователями — прекрасный способ превращения «бесплатности» в некую оживленную мини-экономику. Антипиратские группы попытались раскрутить информацию, что, мол, регистрация в Oink стоила денег — это НЕПРАВДА. Пожертвования делались на добровольной основе, и шли на оплату хостинга и поддержание сайта. Даже если что-то из этого и пошло в карман владельца сайта, то он это вполне заслужил, потому что создал нечто выдающееся.

Итак, следующий вопрос: что же теперь?

Время крупных лейблов закончилось. Все — пиздец. Вы сгорите дотла, а мы будем танцевать вокруг этого костра. И вы сами же в этом виноваты. Несомненно, где-то в глубине души вы знали, что этот день наступит, правда? Вся ваша индустрия основывается на нечестной бизнес-модели: вы владеете искусством, которое не создавали, в обмен на предоставляемые вами услуги. Все подстроено, поэтому вы всегда выигрываете — даже если музыкант неплохо зарабатывает, вы зарабатываете в десять раз больше. И эта модель могла существовать лишь потому, что вы контролировали дистрибуцию, но теперь все вернулось в руки людей, вы выронили мяч, а могли эволюционировать.

Я не говорю, что артисты теперь не смогут зарабатывать, или что записывающие компании перестанут существовать. Они перестанут существовать в том виде, в котором мы их знаем. Многие указывают на Radiohead, отмечая, что это будет моделью будущего. Но Radiohead лишь пробует воду пальцем ноги. То, что сперва казалось революцией, на самом деле оказалось маркетинговой хитростью: Radiohead «экспериментировали», выпустив альбом в формате MP3 низкого качества, чтобы наказать поклонников, которые заплатили за это, позднее выпустив CD-версию с дополнительными треками. По словам менеджера группы: «Если бы мы не верили, что, услышав музыку, люди захотят купить диск, то мы бы не делали то, что делаем». Radiohead двигались в правильном направлении, но если они действительно хотят начать революцию, то они должны сделать так, чтобы цифровой альбом за который «платите-сколько-хотите» имел такое же содержание и качество, как и физический альбом за который «платите-сколько-мы-хотим».

Я не знаю, какой будет модель будущего. Полагаю, что все существующие детали этой мозаики останутся, но поменяются их порядок и правила. Может быть, записывающие компании будущего будут существовать, чтобы управлять затратами на запись, и продвигать артистов, но они не будут владеть музыкой. Может быть, музыка будет бесплатной, а музыканты будут зарабатывать на концертах и сопутствующих товарах, а если им понадобится записать альбом, то записывающая компания получит процент от прибыли с концертов и продаж товаров. Может быть, полностью цифровые записывающие компании дадут группам средства, которые позволят им продавать музыку напрямую своим поклонникам, и будут лишь брать небольшой процент за предоставленные услуги. В любом случае, владеть музыкой будут исполнители.

Раньше я отклонял эту хилую мантру сетевых воров музыки «музыка должна быть бесплатной». Я слишком много знал о запутанности и экономике процесса, и о том, в какие трудные ситуации попадали исполнители со своими лейблами. Я думал, что должны быть новые способы продавать музыку, которые были бы справедливыми для всех участвующих сторон. Но больше я в это не верю. Потому что мелочные, отсталые, жадные, помешанные на правообладании крупные лейблы этого не допустят, и сейчас я понял это как никогда. Так что, может быть музыка и должна быть бесплатной. Может быть, только вынув деньги из музыки, мы сможем вернуть их в нее. Может быть, пора пересмотреть значение слова «рок-звезда», и прекратить думать о музыке, как о дороге к славе и богатству. Ведь все равно, лучшая музыка всегда делалась людьми, которые занимались ей не ради денег. Может быть, умные, талантливые музыканты найдут способы хорошо жить, будь то с продажей дисков, или без. Может быть, директора записывающей индустрии, которые сделали состояния на нечестных контрактах и монополии дистрибуции, должны просто уйти, убедившись, что и так уже надоили все, что можно было, и настала пора попытать удачу в другом месте. Может быть, попав в руки потребителей, музыкальный рынок изменится так, как никто и мечтать не мог. Мы этого не узнаем, пока музыка не станет бесплатной, а со временем так и будет. Технологические инновации уничтожают старые отрасли, но создают новые. И с этим нельзя бороться вечно.

Пока стены наконец не рухнут, мы будем жить в таком времени, про которое в будущем будут говорить, как о переходном и хаотичном периоде музыкальной истории — поклонников арестовывают за то, что они делятся любимой музыкой, а многие исполнители, становятся беспомощными, не имея возможности экспериментировать с новыми бизнес-моделями, потому что их сковывают контракты, заключенные с отсталомыслящими лейблами.

Так что же мы с вами можем сделать, чтобы подтолкнуть мир в новое будущее? Красота Oink заключалась в том, с какой готовностью, и как эффективно меломаны принимали на себя функции по распространению музыки — то, что традиционно стоило лейблам миллионы долларов. Любители музыки уже продемонстрировали, что гораздо больше желают вкладывать в музыку свое время и усилия, чем деньги. Пора показать музыкантам, что возможности энергичной сетевой фанбазы безграничны, и все, что они просят взамен — это лишь больше музыки. И пора показать лейблам, что они упустили прекрасную возможность, и не взяли дело в свои руки, когда у них был шанс.

1. Прекратите покупать музыку у крупных лейблов. Точка. Единственный способ добиться каких-то перемен — это ударить лейблы по их больному месту: по прибыли. Крупные лейблы похожи на Терри Шиаво (Terry Schiavo) — они живут за счет аппарата по поддержанию жизни, пуская слюни в коме, в то время, как седые ребята в костюмах меняют законы, чтобы поддерживать их жизнь. Но любой рационально мыслящий человек понимает, что уже поздно, что пора вытащить питательную трубку. В данном случае питательная трубка — это ваши деньги. Узнайте, какие лейблы поддерживают или являются членами RIAA и подобных групп по надзору за соблюдением авторских прав, и ни в коем случае не поддерживайте их. RIAA Radar — прекрасное средство, которое поможет вам в этом. Не покупайте диски, не скачивайте музыку в магазине iTunes, не покупайте в Amazon, и т.д. Воруйте музыку, которая выпускается на крупных дейблах. Это нетрудно, и, несмотря на стратегию запугивания RIAA, это не опасно, особенно если этим будут заниматься все больше и больше людей. Пишите письма этим лейблам и RIAA, в которых четко и спокойно объясните, что больше не будете поддерживать их бизнес из-за их дерьмовой тактики запугивания меломанов, и из-за того, что они не в состоянии предложить передовое решение для распространения цифровой музыки. Скажите им, что считаете их бизнес-модель устаревшей, и что дни компаний, которые владеют чужой музыкой, сочтены. Дайте им понять, что будете поддерживать исполнителей другими путями и напрямую, и самое главное — нужно, чтобы они поняли, что ваше решение является непосредственным результатом действий записывающих компаний, и их бездействия в отношении цифровой музыки.

2. Поддерживайте исполнителей напрямую. Если ваша любимая группа застряла на крупном лейбле, то есть куча других способов, как вы можете их поддержать, не покупая диски. Рассказывайте всем об этой группе, запустите фан-сайт, если вы действительно сильно любите эту группу. Ходите на их концерты, когда они приезжают в ваш город, покупайте футболки и другие товары. Скажу вам по секрету: все, что продает группа, и что не содержит музыку — все это недоступно записывающим компаниям, и оказывает группе гораздо бОльшую материальную поддержку, чем покупка диска. Футболки, постеры, кепки, брелоки, наклейки, и т.п. Напишите группе письмо, и скажите, что больше не будете покупать их музыку, но будете слушать и рассказывать про них другим людям, и будете поддерживать музыкантов другими способами. Объясните, что приняли это решение, потому что хотите добиться изменений в индустрии, и что больше не хотите поддерживать лейблы-члены RIAA, которые владеют музыкой своих музыкантов.

Если ваша любимая группа выпускает свою музыку на независимых лейблах, не принадлежащих RIAA, покупайте их альбомы! Этим вы поддерживаете самих исполнителей и трудолюбивых, увлеченных людей, работающих в прогрессивных записывающих компаниях. Если ваши любимые исполнители вообще ни от кого не зависят, и сами выпускают свою музыку, то их поддерживайте как можно больше! Платите за их музыку, покупайте их товары, рассказывайте о них своим друзьям и помогайте им продвигаться в Сети. Докажите, что сеть увлеченных поклонников — это лучший промоушн, о котором любая группа может только мечтать.

3. Несите весть. Постарайтесь донести это до как можно большего количества людей, распространяйте информацию на своем блоге или странице MySpace. Особенно важно — рассказывайте своим коллегам и членам своей семьи — тем, кто, может быть, не настолько знаком с Интернетом, как вы. Научите их пользоваться торрентами, покажите, где можно бесплатно качать музыку. Расскажите, как можно поддержать исполнителей, и при этом морить лейблы голодом, и кого нужно, а кого не нужно поддерживать.

4. Займитесь политикой. Самый быстрый путь прекратить всю эту чушь — это изменить законы об интеллектуальной собственности. RIAA воздействует на политиков, заставляя их манипулировать законами об авторских правах в своих интересах, поэтому избиратели должны начать воздействовать на политиков в своих интересах. Свяжитесь с местными представителями и сенаторами. Вежливо и четко объясните им, что считаете, что законы об авторских правах уже не отражают интересы людей, и что не будете голосовать за них, если они будут поддерживать интересы RIAA. Подтолкните их к разработке новых законов, которые заменят устаревшие законы и отменят чрезмерные штрафы, поддерживаемые RIAA. Можете написать им по электронной почте, но телефонный звонок или бумажное письмо будут более эффективными.

Сегодня, когда Oink уже нет, я даже не знаю, где буду находить новую музыку. Все другие варианты — особенно легальные — не идут ни в какое сравнение. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем все смогут легально испытать такую же музыкальную нирвану, какую испытывали пользователи Oink? Я не сильно беспокоюсь по этому поводу, из праха Oink обязательно появится что-то новое и еще лучшее, RIAA отреагирует судебными разбирательствами, и такой цикл будет повторяться до тех пор, пока индустрия не умрет от потери крови. И вот тогда появится шанс, что все изменится, и попадет в руки самих музыкантов и их поклонников, и новое поколение предпринимателей будет решать, каким будет новый записывающий бизнес. Согласны вы с этим или — нет, но это — факт. Это неизбежно, потому что решимость меломанов обмениваться музыкой сильнее, гораздо сильнее, чем решимость корпораций прекратить это.

Бэнкси является, пожалуй, одним из самых популярных, и самых загадочных уличных художников мира, чьи работы всегда исключительны. Он стал всемирно известным художником граффити, ведущим подрывную деятельность, умудряясь при этом сохранить тайну своей личности. Он — шутник контркультуры, но его работы демонстрируются в крупных галереях по всему миру. Их покупают звезды Голливуда за более чем полмиллиона долларов, но многие его работы бесплатно (и нелегально) демонстрируются на городских постройках. Он работает против истэблишмента СМИ, однако попадает в выпуски местных, национальных и международных новостей. Нижеследующие семь примеров демонстрируют удивительную широту жизни и творчества Бэнкси посредством его самых убедительных и нашумевших проектов.

Бэнкси на улицах: в Великобритании имя Бэнкси общеизвестно, и, пожалуй, больше всего именно из-за его захватывающего трафаретного граффити, которое можно встретить на стенах и рекламных щитах крупных городов. Он избегает традиционных тегов («фирменные» рисунки-подписи), создавая вместо них произведения уличного искусства, отвечающие на определенные обстоятельства, и являющие собой некую социальную оценку событий. Конечно, все они незаконны, и это одна из причин, по которым Бэнкси скрывает свою личность.

Бэнкси в музеях: он получил международную известность, после того, как тайком добавил свои собственные работы на стены крупных музеев Великобритании и США. Ему удалось прокрасться в Британский музей и повесить там поддельный наскальный рисунок. Его не замечали несколько дней, а затем включили в постоянную коллекцию музея! Кроме этого, Бэнкси вывешивал подрывные и сатирические работы на стенах четырех крупных музеев Нью-Йорка — две из четырех работ так и остались висеть.

Бэнкси на западном берегу реки Иордан: не испугавшись угроз и даже предупредительных выстрелов израильских солдат, Бэнкси умудрился посредством своих работ выступить с заявлением на барьере западного берега. Мнения по поводу его работ на стене разделились, но их освещение в СМИ безусловно привлекло к проблеме всеобщее внимание. По этим работам можно сказать, что из местного подрывного художника Бэнкси превратился в художника с глобальными политическими взглядами, а его произведения напомнили потрясающую политическую роспись в г. Белфаст Северной Ирландии.

Бэнкси и Пэрис Хилтон: несмотря на серьезность некоторых своих работ Бэнкси не чурается и подрывной деятельности в отношении икон поп-культуры. Один из его самых знаменитых трюков заключался в том, что он заменил 500 копий компакт-диска Пэрис Хилтон на диски со своими ремиксами и своей обложкой. Пожалуй, его диск был даже лучше: как сообщалось, никто из тех, кто по ошибке приобрел диск Бэнкси вместо диска Пэрис, не вернул его. Слава Бэнкси росла по мере того, как он начал заниматься вопросами, привлекающими все больше внимания — от международных отношений до поп-звезд.

Бэнкси на продажу: работы неуловимого Бэнкси продавались по цене более чем $500 000 за одно произведение. Среди его поклонников числятся и голливудские звезды, такие как Бред Питт, Анжелина Джоули, Киану Ривз и Кристина Агилера. Одна семья из Бристола — родного города Бэнкси — когда продавала свой дом, даже написала в объявлении, что продается настенная роспись с домом в придачу, чтобы найти покупателей, заинтересованных в сохранении этой росписи.

Бэнкси воруют: к сожалению, хранителям музеев и жителям районов, в которых находились его работы, пришлось заплатить за рост популярности Бэнкси. Наиболее популярные произведения крали из музеев, и изымали из городских ландшафтов для последующей продажи. Первое вполне можно было ожидать, но вот второе — это настоящий удар для жителей районов, которые знали и любили творчество Бэнкси.

Бесплатный Бэнкси: на сайте Бэнкси можно бесплатно купить копии его работ, и он в шутку предлагает «покупателям» распечатать их «на глянцевой бумаге, используя казенный принтер, когда все уйдут на обед». Однако произведения, которые упомянуты в этой статье и показаны на его сайте — это лишь малая часть. Чтобы узнать о нем больше, купите его книгу или, что еще лучше, возьмите ее в библиотеке, оторвите обложку, книгу оставьте себе, а в обложку вставьте что-нибудь провокационное, и верните в библиотеку!