В 1969 г. Чарльз Холл (Charles Hall) представил водяную кровать в качестве своего дипломного проекта по проектированию в университете штата Калифорния г. Сан-Франциско. Демонстрируя свои работы, студенты ходили по мастерским, чтобы посмотреть изобретения друг друга. Дойдя до проекта Холла — винилового матраса, наполненного тёплой водой, они уже не уходили. «В конце концов, все собрались, чтобы попрыгать на водяной кровати», — вспоминает Холл.

На следующие два десятка лет водяные кровати стали модной штучкой — Ложем сексуальной революции. Говорят, у Хью Хефнера была огромная водяная кровать покрытая мехом сумчатой крысы.

Продавцы во всю эксплуатировали привлекательность кровати для секса, придумывая слоганы вроде: «Водяная кровать хороша для двух вещей. Сон — лишь одна из них» или «Она будет восхищаться тобой из-за машины, уважать — из-за социального положения, а любить — из-за кровати». И это работало.

«В Манхэттене витрина с водяной кроватью универмага Блуминдейл на какое-то время стала популярным местом встречи одиноких мужчин и женщин. Крупная международная торговая сеть «Сирс, Робак и Компания», а также международная сеть отелей «Холидей Инн» начали присматриваться к этим кроватям, а отель «Kings Castle Hotel» на берегу озера Тахо уже установил их в своих «люксах», — писал журнал «Time» в 1971 г. «Король Плейбоя Хью Хефнер уже приобрёл такую кровать — естественно, королевского размера — покрытую шкурой сумчатой крысы [sic!]. Растущее число производителей и дистрибьюторов, некоторые из которых имеют вполне подходящие названия вроде Aquarius Products, Water Works, Innerspace Environments, Joyapeutic Aqua Beds и Wet Dream, едва удовлетворяют спрос. С августа было уже продано более 15 000 кроватей».

К началу 1986 г. водяные кровати захватили 20% рынка. Их хотели все. Но потом, так же неожиданно, как они вошли в моду и стали клёвой штучкой, они вдруг стали старомодным отстоем. Мега-отстоем. Как усы и подплечники.

Не настала ли пора им вернуться? Холл подчёркивает, что никогда не желал, чтобы его изобретение настолько прочно ассоциировалось с липковато-сексуальными 70-ми. У него были планы посерьёзней.

Он хотел заставить людей взглянуть на мебель по-новому. Холлу казалось, что в то время мебельная промышленность чересчур зацикливалась на стиле, а он хотел сделать упор на удобство. Начал он с создания мебели, в которой отсутствуют точки пережатия, а тепло используется для расслабления мышц. Первый блин Холла в виде винилового мешка, наполненного 136 килограммами жидкого кукурузного крахмала, вышел комом: точек пережатия стало меньше, но любого, кто садился в это «кресло», буквально проглатывало. Далее Холл решил, что желе спасёт положение, но температура и консистенция по-прежнему оставляли желать лучшего.

Однако Холл не успокаивался и упорно работал над усовершенствованием объекта, в котором мы проводим бОльшую часть жизни. В 24 он разработал современную водяную кровать: виниловая камера, наполненная водой и снабжённая терморегулятором, чтобы подстраиваться под температуру человеческого тела. «Я всерьёз разрабатывал новый продукт для сна», — говорит он.

В это не трудно поверить. В конце 60-х их конструкторское бюро стало очагом альтернативных технологий. Оно славились тем, что историк Эндрю Кирк (Andrew Kirk) скромно называл «атмосферой свободной формы». В 1967 г., например, там работал прославленный конструктор Дж. Болдуин (J. Baldwin), который занимался «модернизацией гигантской камеры от самолёта-разведчика U-2, приобретённой им за 30 долларов на распродаже избыточного военного оборудования». (Как-то туда зашёл и Стюарт Бренд (Stewart Brand), икона субкультуры, в мантии и цилиндре, чтобы подружиться с Болдуином. Эта парочка вместе выпустила ряд публикаций, включая отмеченный Государственной книжной премией Каталог всей Земли.) Университет г. Сан-Франциско был подходящим местом для причудливых экспериментов над вещами из современной жизни.

Пожалуй, детище Холла неизбежно должно было быть подхвачено теми, кому кровать нужна была не только для сна. Ведь, как-никак, оно появилась на свет в «лето любви».

Холл был не первым, кому пришла мысль о том, как это, должно быть, приятно — спать на подогретой воде. В начале 19 века доктор Нейл Арнот для борьбы с пролежнями соорудил «гидростатический матрас», накрыв тёплую ванну натуральным каучуком и заделав щели лаком. В 1893 г. британский врач Портсмут запатентовал похожее изобретение. Но эти ранние воплощения не могли толком удержать ни тепло, ни воду, поэтому никакого коммерческого успеха не имели.

Затем в начале 20 века современную водяную кровать в своих научно-фантастических романах описал Роберт Хайнлайн, но саму кровать он не создавал.

За несколько лет, что я провёл в качестве лежачего больного на сороковом десятке своей жизни, я разработал водяной матрас, с насосом для поддержания уровня воды и боковыми опорами, которые позволяют не просто лежать на не очень мягком матрасе, наполненном водой, а именно плавать. Термостатическая регулировка температуры; средства безопасности, предотвращающие любую возможность удара электрическим током; водонепроницаемый бокс, с которым течь будет не страшнее протекающей бутылки с горячей водой, но никак не домашней катастрофой; расчёт несущей нагрузки (важно!); внутренний резиновый матрас; приспособления для освещения, чтения и приёма пищи — попытка человека, чертовски долго провалявшегося по больничным койкам, сконструировать идеальную больничную койку.

Несмотря на мечты Хайнлайна, пригодные к широкому использованию водяные кровати появились лишь с распространением винила. Виниловый пластик был открыт в начале 19 века, однако в промышленности начал применяться лишь в 30-х годах 20 века, в качества материала для изготовления уплотнений амортизаторов и синтетических шин. Успешные результаты применения материала вкупе с нехваткой резины во времена Второй мировой войны подтолкнули к дальнейшему развитию. К 1968 г. винил приобрёл новые разнообразные свойства, предоставляя Холлу прочный материал для его кровати.

С подходящими материалами и соответствующей конструкцией люди, наконец, могли осуществить свою мечту — спать на воде! Холл полагал, что успех уже был у него в руках — вещь, которая перевернёт наши представления о сне. Но стали ли люди выбрасывать свои обычные матрасы ради обещанного им спокойного сна? «Нет. Даже близко нет», — вздыхает Холл. «Они покупали мои матрасы лишь как игрушку для плотских и сексуальных утех».

Ассоциации с сексом служили отличным маркетинговым инструментом в 70-х, начале 80-х, но стали камнем на шее к началу 90-х. «Это уже не диковинка, былой престиж прошёл», — объясняет Генри Петроски (Henry Petroski), профессор технических наук университета Дьюка, специализирующийся в области товарного дизайна. Кровать была не только новой прикольной штучкой, но ещё и появилась в том время, когда культура с радостью принимала всё новое, и особенно — товар, который воплощал сексуальное раскрепощение. Она не могла существовать вне этого контекста, утверждает Петроски. Когда дух времени изменился, Джеймс Бонд превратился в Остина Пауэрса.

Кроме этого, у водяной кровати есть и технические недостатки: она может дать течь, она много весит, требует периодического ухода, а чтобы её передвинуть, придётся слить воду — не многие хотят со всем этим возиться. Даже сам Холл признаёт, что кровать не так уж проста в эксплуатации и требует ухода.

С ростом рынка росло и качество винилового пластика. На старых матрасах с жёсткими боками и «свободным потоком» появлялись существенные волновые колебания, и после любого сотрясения требовалось какое-то время ждать, пока всё «уляжется». Однако новые матрасы были этого недостатка лишены: в них комбинируются водяные и воздушные карманы, тем самым снижая волновые колебания и сохраняя все преимущества. При этом они больше напоминают «нормальную» кровать, а не траходром.

Увы, но все эти усовершенствования немного запоздали. Пока водяная кровать демонстрировала, что её владельцы открыты для инноваций в спальне, на рынок пришли другие, менее сложные матрасы вроде Tempur-Pedic. Их конструкция предлагала комфорт водяного матраса без возни с водой.

Многие по-прежнему считают, что водяные кровати чересчур требовательны в плане ухода. «Даже если никаких проблем не возникает, люди предполагают, что, тем не менее, возможны проблемы, которые повлекут за собой порчу имущества», — замечает Петроски.

Сегодня Майкл Спинтмэн, продавец универмага «Showman Furniture» в Вашингтоне, вынужден хитростью убеждать покупателей приобретать водяные кровати: он старается не упоминать названия кровати во время демонстрации. Но даже когда покупателям нравится матрас, они отказываются от покупки, узнав, что он — водяной. «Всем, кто пробует наши матрасы, они очень нравятся на ощупь, но некоторые не покупают их лишь потому, что они — водяные», — рассказывает Спинтмэн. Кстати, он и сам спит на водяном матрасе и считает, что это лучшая вещь для сна.

Такие дела. Доля рынка водяных кроватей всё падает и падает. Сегодня она составляет менее 5% — технология, знававшая лучшие времена.

Но, каковы бы ни были реальные достоинства водяных матрасов, возникает один вопрос, который некоторым образом характеризует Америку: в мебельной индустрии этой страны секс больше не котируется?

Что произойдет, если крыса перестанет видеть сны? В 2004 году исследователи из университета штата Висконсин решили это узнать. Они выбрали простой и, если хотите, слегка дьявольский способ.

Шаг 1: Посадить крысу в бадью с водой. В центре этого крошечного моря животному отводится небольшой островок в виде перевернутого цветочного горшка. Крыса может плавать сколько ей заблагорассудится, но с наступлением ночи, когда она захочет спать, ей придется карабкаться и растягиваться на цветочном горшке, и при этом ее живот будет свисать через дренажное отверстие.

В такой неудобной позе крыса сможет отдохнуть и даже уснуть. Но как только она вступит в фазу быстрого сна, ее тело расслабится из-за мышечного паралича, который сопровождает эту стадию ярких сновидений, и она провалится сквозь отверстие и окажется в воде. Затем удивленная крыса может заползти обратно на горшок, слизать капли с лап и снова уснуть — но быстрый сон так и не наступит.

Шаг 2: После нескольких ночей без сновидений зверек подвергается настоящему суровому испытанию, цель которого — проверить его способности к выживанию. Все крысы рождаются с набором инстинктивных реакций на опасные ситуации. Эти реакции не приобретаются, они служат естественной защитой — ответные действия, сформировавшиеся за тысячелетнюю историю крысиного общества.

Лишенные сна крысы провалили все задания. Когда их выбрасывали на открытом пространстве, они не убегали в безопасные закрытые места, а лишь безразлично бродили вокруг. Когда их ударяло током, они на какое-то время останавливались, а затем шли дальше по своим делам вместо того, чтобы замереть на месте, как это делают нормальные крысы. Когда им в нору подсовывали посторонний предмет, они не закапывали его, а начинали чиститься. Если бы они оказались в естественной среде обитания в таком состоянии, то стали бы легкой добычей.

Но самое удивительное произошло во время третьего шага. Каждой крысе дали амфетамин и провели повторное испытание. Ничего не изменилось. Если бы их неудачи были связаны лишь с отсутствие сна, то амфетамин бы это исправил. Но этого не случилось. Крысы спотыкались не потому, что хотели спать. Дело было в чем-то другом — но в чем?

Из чего сделаны сны

Сновидения настолько тесно связаны с человеческим существованием, что это поразительно — что мы не понимаем их лучше. Мы тратим на них годы своей жизни, и ни один другой вид деятельности не оказывает такого мощного влияния на наше воображение. Несмотря на это, мы до сих пор понятия не имеем, зачем нам снятся сны. Фрейд рассматривал их как запутанные пути к исполнению запретных агрессивных и сексуальных желаний; страшные сны — это замаскированные желания, которые настолько страшны — полагает он, что им пришлось превратиться в страх и вырядиться в ночные кошмары.

Позже появилась идея о том, что сны — это когнитивное эхо наших усилий по управлению конфликтующими эмоциями. Согласно более новой теории, сны рассматриваются как простые «эпифеномены» — наросты мозга, не выполняющие абсолютно никакой функции, попытка разума найти смысл в случайной активности нервной системы в то время, как организм спит и восстанавливает свои силы. Исследователь сна из Гарварда Аллан Гобсон (Allan Hobson) считает, что сны — это «шум, производимый мозгом во время самостоятельной работы».

«Мы так и не приблизились к объяснению цели и функции снов», — говорит Дирдре Баррет, психолог из Гарварда и редактор готовящегося издания «Новая наука сна» (The New Science of Dreaming). И в самом деле, ни появилось ни одной теории, которая могла бы согласовать открытия различных разделов науки сна. До недавнего времени.

Финский психолог Антти Ревонсуо (Antti Revonsuo) считает, что брошенные крысы потеряли способность защищать себя не потому, что были измотаны, а потому, что их лишили сновидений. Сны, утверждает он — это тренировочный полигон, на котором как животные, так и люди отрабатывают действия, необходимые им для выживания. Лишенные сновидений, крысы не могли «отрепетировать» их. Другими словами, они стали беззащитными, потому что им не хватало практики.

Театр опасностей

Предположим, вы участвуете в драке, и кто-то обхватывает вас руками спереди, прижимая ваши руки к богам — медвежьи объятия. Многие рефлекторно напрягаются, и это, на самом деле — худшее, что можно сделать. Когда вы напряжены, нападающему будет легче вас поднять и бросить на голову или, еще хуже — куда-нибудь утащить.

Лучше согнуть ноги в коленях и опустить центр тяжести, чтобы вас было труднее поднять. Затем вы сможете ударить агрессора по яйцам, расцарапать кожу на его спине, пнуть его в колено, потоптаться по его ступням, и даже укусить в шею — непривлекательные, но эффективные варианты даже против самого крупного головореза.

Разница между типичной и оптимальной реакцией может спасти вам жизнь. Но чтобы такая реакция стала быстрой и автоматической, требуется практика. Именно поэтому люди, изучающие боевые искусства, постоянно отрабатывают свои движения. Частое повторение подготавливает их к одному решительному движению, гарантируя, что в реальной ситуации, когда будет стоять вопрос жизни или смерти, это движение будет именно таким.

Сны могут выполнять ту же самую функцию. Ревонсуо, исследователь снов из университета г. Турку в Финляндии, считает, что сны представляют собой нечто вроде театра, в котором мозг демонстрирует реалистические сценарии. Эта виртуальная реальность имитирует чрезвычайные ситуации и предоставляет арену для безопасных тренировок. По словам Ревонсуо: «Основная функция негативных снов — имитация опасных событий, направленная на то, чтобы в подобных реальных ситуациях их можно было опознать и избежать автоматически».

Сталкиваясь с реальными угрозами жизни — ДТП, террористические атаки, уличные нападения — некоторые люди рассказывают, что входили в состояние спокойствия, реагировали быстро и автоматически, практически не думая. Также многие сообщают, что присутствовало некое ощущение нереальности, все происходило как во сне. Ревонсуо полагает, что причина кроется в имитации угрозы.

Сезон в аду

Когда в начале 90-х Ревонсуо был аспирантом психологии, ему часто снились плохие сны. Он был поражен их реалистичностью. «Бывало, что я говорил себе во сне ‘О, черт! Я уже видел это во сне, а теперь это происходит по-настоящему!», — вспоминает он.

«Правдоподобные аналоги мира» — вот как называет сны когнитивный психолог Дэвид Фолкес. Несмотря на то, что мы любим рассуждать о странности снов, многие из них достаточно обыденны, замечает Фолкес. Вы двигаетесь, разговариваете, бегаете, взаимодействуете с другими, ощущаете эмоции и чувствуете ход времени, как и в повседневной жизни.

Когда Ревонсуо начал изучать сны, он попросил своих студентов завести дневник их собственных ночных проделок, и обнаружил нечто поразительное. Сны были наполнены опасными событиями, негативными эмоциями, монстрами, погонями, побегами, сражениями и смертельными опасностями. Мир снов кишел адскими опасностями, гораздо более зловещими, чем в жизни наяву.

И это не были какие-то сбои или болезни в мозгах. Страшные сны были нормой, и составляли две трети (!) всех снов. Ревонсуо обнаружил, что мы существенно недооцениваем количество ночных кошмаров, снящихся нам. Оказывается, в год нам снятся от 300 до 1000 страшных снов — 1-4 каждую ночь. Менее половины из них представляют собой агрессивные столкновения: физическая агрессия, такая как кулачный бой; и нефизическая агрессия, такая как словесные споры. Остальные сны — про то, как вы попадаете в автомобильные аварии, падаете, тонете, опаздываете на встречу или экзамен, попадаете в ловушку или теряетесь, либо оказываетесь голым в общественном месте. Складывается ощущение, что весь мир снов имеет отрицательное смещение: отрицательных эмоций больше, чем положительных; неудач больше, чем удач; ужасов больше, чем приятных фантазий.

Рождение теории

Раньше, объясняет Ревонсуо, сны служили нам для защиты, они учили нас, как реагировать, если за нами погонится дикий зверь, или если мы заблудимся в лесу. Поэтому мир снов был так наполнен опасностями: чтобы имитировать возможные угрозы и подготовить нас к быстрому реагированию. Но как сны могут помочь нам выбрать оптимальную реакцию, учитывая, что воспоминание о сне столь недолговечно? Ведь мы запоминаем лишь некоторые сны, и даже они могут забыться в суматохе дня.

Ревонсуо считает, что, повторяясь, сны помогают нам быстрее распознавать опасности и эффективнее на них реагировать. Вам совсем необязательно знать об этих повторениях, так же, как вам не нужно в точности помнить, где вы тренировались подавать мяч, чтобы выиграть соревнования по теннису.

Идея о том, что сны служат тренажерным залом для отработки действий наяву, хорошо подходит к тому, что уже известно о тренировках. Умственное повторение посредством визуализации улучшает навыки, повышает уровень знаний и изменяет мозг, оттачивая навыки практически во всех областях — от спорта, до игры на пианино.

Самая распространенная тема снов — это преследование или нападение. Подобно спортсменам, которые во время тренировок повторяют части своего выступления, мы в своих ночных кошмарах можем снова и снова подвергаться нападению или преследованию не для того, чтобы решить какую-то определенную проблему, но чтобы потренироваться в поведении, связанным с уходом от опасности.

Саблезубые тигры больше не нападают на наши деревни, но темы каменного века все еще господствуют в наших снах. «В наше время отпечаток эволюции лучше всего виден в детских снах, когда детям часто снится, что за ними гонятся чудовища — так же как однажды за нами гонялись хищники», — говорит Ревонсуо. С изменением жизни в ходе эволюции, менялись и опасности, которые мы репетируем. «Перенесите современную опасность в наследственные декорации и получите причудливую комбинацию», — говорит Ревонсуо. «Нам снится, что за нами гонятся, в нас стреляют, грабят, мы попадаем в автомобильные аварии, в наш дом забирается грабитель, либо какие-то более мелкие происшествия, например потеря бумажника — и это все подготавливает нас к жизни наяву».

Спящий мозг, объясняет Ревонсуо, сканирует эмоциональные воспоминания. При обнаружении воспоминания с сильными отрицательными эмоциями, он выстраивает вокруг него ночной кошмар. Более травматическое событие вызывает более сильный кошмар. Система мозга, обнаруживающая опасность — гибка и чувствительна: все, что мозг помечает сильным отрицательным зарядом, попадает в бункер опасностей и ночью извлекается оттуда.

Иногда эта система работает хорошо: сон о мальчике, бегущем перед нашей машиной, лучше подготавливает нас к тому, если это произойдет в реальной жизни. Но иногда современный мир выводит механизм обнаружения опасностей из строя: фильмы ужасов могут спровоцировать кошмары про вампиров, привидения, инопланетян или зомби. Подобные «абсурдные кошмары» не тренируют никакое полезное поведение, они похожи на аллергическую реакцию, говорит Ревонсуо. Так же как наша иммунная система может принять пыльцу за болезнетворный организм и начать оборону, система обнаружения опасностей неправильно воспринимает фильмы ужасов и запускает защитные механизмы, генерируя ночной кошмар.

Герои наших собственных снов

В джунглях амазонки живет племя под названием Мехинаку. Они ведут традиционную жизнь охотников-собирателей. Они проводят дни, занимаясь рыбалкой и собирая корешки. Они верят, что сны предсказывают будущее, и поэтому стараются их запоминать и делиться с другими. Благодаря этому, они представляют собой идеальный объект для этнографического исследования снов. В 1981 г. антрополог Томас Грегор (Thomas Gregor) изучал их и анализировал их сны.

Оказывается, члены племени очень часто видели во снах опасности своей каждодневной жизни: нападение диких свиней; бегство от ягуаров; укусы змей, ос, муравьев и пчел — все из которых смертельно опасны. «Во снах они снова и снова видели, что делать, и как это сделать быстро, когда эти животные встретятся им наяву», — сообщает Ревонсуо. Стоит один раз члену племени не суметь эффективно среагировать на опасность, и это может привести к его смерти. Если подобная имитация во сне хотя бы минимально увеличивает шансы на выживание в таких ситуациях, значит, ее можно считать адаптивной.

Если теория имитации опасностей правильна, то сны должны концентрироваться вокруг собственной личности, а при столкновении с опасностью личность во сне должна реагировать реалистично, чтобы обеспечить собственное выживание и выживание своих близких. Так оно и получается. Мы — герои собственных снов. Нам снятся не приключения других людей и не фантастические супергерои, сражающиеся с монстрами. Нам снимся мы сами.

Если сны служат для того, чтобы имитировать опасности внешней среды, то чем больше опасностей мы встречаем в реальной жизни, тем чаще должна активироваться функция ночных кошмаров, перегружая наши сны опасностями. Именно это и происходит. Даже единичный случай попадания в опасную для жизни ситуацию может повергнуть человека в ад посттравматических кошмаров, сны, в которых опасное событие — нападение, изнасилование, война — будет повторяться снова и снова во всех возможных вариациях.

Наблюдения за травмированными иракскими и палестинскими детьми, которые выросли в крайне жестоких условиях, и некоторых из которых видели смерть своих родителей, показывают, что их сны представляют собой фантасмагорические карнавалы ужасных событий. Если кто-то смотрел телевизор 11 сентября 2001 г. и видел все эти страшные картины, то велика вероятность того, что ему приснился сон о событиях этого дня. Вероятность того, что это приснится человеку, который просто обсуждал эти события с другими, была меньше.

Похоже, что травматические сны все-таки имитируют соответствующие опасности. Уже через четыре недели после начала первой войны в Персидском заливе, когда ракеты Scud дождем падали на Тель-Авив и Хайфу, война уже вторгалась в сны израильских студентов, как показало исследование. Самой распространенной темой снов были противогазы.

Но опасности есть не во всех снах. И это неудивительно, утверждает Ревонсуо. Биологической системе совсем необязательно постоянно выражать свои функции. Многие системы организма вступают в дело лишь в критических ситуациях. Например, сперматозоиды. В среднем за одну эякуляцию выделяется более 100 млн. сперматозоидов, но в течение всей жизнь лишь немногие из них смогут выполнить свою миссию и оплодотворить яйцеклетку. Каждый день выбрасываются миллионы сперматозоидов и, хотя, как поет Монти Пайтон, это может разгневать Бога, это не значит, что сперматозоиды имеют какую-то другую функцию кроме оплодотворения яйцеклетки и состязания с другими сперматозоидами.

Ночное преимущество

Несмотря на занимательность теории Ревонсуо, не все соглашаются с тем, что сны служат в основном для имитации опасных ситуаций. Исследователи снов давно знают, что сны, например, помогают решать проблемы, но они до сих пор не знают почему.

Некоторые ученые утверждают, что сны нужны для того, чтобы помогать нам находить творческие решения. Но если это так, то почему, это происходит столь непостоянно и еще усложняется тем, что мы редко запоминаем сны.

Случаи, когда человек просыпается с блестящим решением научной или творческой задачи, являются исключением. Немецкий химик Фридрих Август Кекуле (Friedrich August Kekulé) бился над решением задачи по поиску молекулярной структуры бензола до тех пор, пока не увидел во сне змею, поедающую собственный хвост, и понял, что структура бензола представляет собой замкнутую окружность — кольцо. Индийский математик-самоучка Сриниваса Рамануджан (Srinivasa Ramanujan) все свои доказательства увидел во сне. Пол Маккартни услышал во сне мотив «Yesterday», проснулся и записал его.

Решение задач может быть лишь побочным эффектом системы имитации. Простая прогонка сценариев, повторяющихся снова и снова, неизбежно будет давать новые решения. Поэтому, когда нам нужно принять важное решение, мы предпочитаем делать это утром «на свежую голову», и поэтому, согласно исследованию, проведенному Кларой Хилл (Clara Hill), психологом из университета штата Мэриленд, пары, которые видят сны о своих отношениях, более склонны к разрешению конфликтов, чем пары, которые таких снов не видят.

Также известно, что мы лучше справляемся с решением задач, если они нам снятся. Роберт Стикголд, исследователь сна из Гарвардской медицинской школы, обнаружил, что если замерить, как люди отбивают пальцами последовательность 4-1-3-2-4, а затем позже в тот же день попросить их повторить это, то они не сделают этого лучше.

Но если дать им поспать между двумя попытками, то их результат улучшится — буквально за ночь. Смысл очевиден: сон дает практику. Если дать человеку перед сном головоломку, то он будет пытаться решить ее во сне. Студенты-математики знают, что это такое — решать задачи по алгебре во сне. Тот, кто много играл в тетрис, знает, что после этого видишь тетрис даже во сне.

Стикголд уверен, что сновидения представляют собой нечто более сложное, чем имитацию. К примеру, он указывает на тот факт, что во сне происходит интеграция и консолидация знаний — мозг осмысливает мир, обнаруживает новые связи среди существующих воспоминаний, находит закономерности и формулирует правила. «Так появляется смысл», — говорит Стикголд. «Наш мозг собирает все вместе».

Сны определенно имеют преимущество перед сознательной мыслью. Сканирование мозга показало, что во сне в мозгу происходит определенная активность и замедление процессов. Чрезвычайно активируются зрительный и эмоциональный центры. Когда мы пытаемся визуализировать что-то во время бодрствования, то образы получаются не такими яркими и реалистичными. А яркие галлюцинации во время сна, как показывают результаты исследований, могут соперничать с четкостью и детальностью реальных видений.

«Сны — это высокочувствительная система, которая пытается привлечь внимание к опасностям, подстерегающим нас в окружающем мире», — заключает Ревонсуо. «Их предназначение — защищать и подготавливать нас».

«Да», — говорит Баррет из Гарварда, «сны беспокоятся о плохом, планируют хорошее, фантазируют и решают задачи». Но все же она оспаривает мысль Ревонсуо, утверждая, что предназначение снов «настолько же широко, как и предназначение мышления в состоянии бодрствования. Поэтому я и говорю, что сон — это лишь процесс мышления в ином биохимическом состоянии».

Что произойдет, если вы будете бодрствовать, скажем, 11 дней подряд? Повредит ли это мозгу? И не умрете ли вы? Вот рассказ о школьном опыте, который превратился в самое настоящее исследование депривации сна из книги Алекса Бозе «Слоны под кислотой и другие странные эксперименты».

Брюс МакАллистер (слева) и Джо Марчиано (справа) следят за Ренди Гарднером во время осмотра в военно-морском госпитале.

Читать дальше

В первый день Ренди Гарднер (Randy Gardner) проснулся в 6 часов утра, находясь в состоянии полной боевой готовности. На второй день он начал «подтормаживать», а его внимание рассеивалось. Когда ему дали в руки несколько предметов, он с трудом опознал их на ощупь. На третий день он стал нетипично угрюмым, и срывался на своих друзей. Он не мог произнести обычные скороговорки. К четвертому дню когтистые демоны сна уже во всю скребли у него за глазами. Неожиданно и необъяснимо он начал галлюцинировать: ему казалось что он — Пол Лау, крупный черный футболист из команды San Diego Chargers. Хотя, на самом деле, он был насквозь промокшим белым семнадцатилетним парнем весом 58 кг.

Учащийся средней школы г. Сан-Диего Гарднер стал участником добровольного эксперимента по депривации сна. Он решил узнать, что произойдет с его мозгом и организмом, если он не будет спать с 28 декабря 1963 г. по 8 января 1964 г. — т.е. 264 часа или 11 дней. Помогали ему в этом два одноклассника Брюс МакАллистер (Bruce McAllister) и Джо Марчиано (Joe Marciano). Они не давали ему спать и следили за его состоянием при помощи тестов. Они намеревались сообщить о результатах этого эксперимента на научной ярмарке, однако потом произошло событие, из-за которого это суровое испытание превратилось из школьного опыта в наиболее цитируемый из когда-либо проводимых экспериментов по депривации сна — Уильям  К. Демент (William C. Dement) исследователь Стэнфордского университета, узнав о происходящем, прилетел из Пало-Альто, чтобы наблюдать за Ренди.

Эксперимент с животными закончился смертью!

Никто не знал, что может произойти с Ренди, и может ли бессонница вызвать необратимые повреждения мозга, так как до этого экспериментов по депривации сна проводилось очень немного. После одного из первых опытов в этой области исследователи пришли к заключению, не предвещающему ничего хорошего. В 1894 г. русский врач Marie de Manaceine не давала спать четырем щенкам на протяжении почти пяти дней, после чего щенки умерли. В отчете она отметила, что этот эксперимент причинял «чрезвычайную боль» не только щенкам, но и ей. Видимо, круглосуточное наблюдение за сонными щенками — нелегкое дело.

Тем не менее, несколько экспериментов с людьми все-таки вселяли надежду. В 1896 г. Дж. Аллен Гилберт (J. Allen Gilbert) и Джордж Патрик (George Patrick) продержали доцента и двух инструкторов в состоянии бодрствования в лаборатории Университета штата Айова в течение 90 часов. После второй ночи доценту начало казаться, что «пол покрылся жироподобным молекулярным слоем быстро движущихся и вибрирующих частиц». Но никаких длительных побочных эффектов не наблюдалось. Затем, в 1959 г., два диск-жокея независимо друг от друга провели бессонные марафоны для сбора денег на медицинские исследования. Питер Трип (Peter Tripp) из Нью-Йорка не спал 201 час, вещая из стеклянной будки на Тайм Сквер. Том Раундс (Tom Rounds) из Гонолулу поднял планку бодрствования до 260 часов. Они оба испытывали галлюцинации и приступы паранойи, но после нескольких ночей хорошего сна полностью восстановились. Именно этот рекорд Раундса Гарднер намеревался побить, поэтому и поставил перед собой цель — 264 часа.

Эксперимент

Гарднер тем временем отважно шел вперед, борясь со сном. Ночами было труднее всего. Стоило лишь прилечь на секунду, как он тут же выключался словно лампочка. Его одноклассникам и доктору Дементу приходилось поддерживать его активным. Они катались на машине, ездили за пончиками, включали музыку, часами играли в баскетбол и пинбол. Когда Гарднер ходил в туалет, они разговаривали с ним через дверь, чтобы убедиться, что он не отключился. Единственное, чего они не делали — не давали ему никаких препаратов. Даже кофеин.

Дни шли, речь Гарднера стала сбивчивой, он с трудом фокусировал взгляд, у него часто кружилась голова, он забывал, что говорил минуту назад, и его все больше мучили галлюцинации. Как-то раз, он увидел, что стена перед ним растворилась, и вместо нее появилась лесная тропа.

Чтобы удостовериться, что его мозгу и здоровью в целом не причиняется никакого вреда, родители настояли, чтобы их сына регулярно осматривали в военно-морском госпитале Парка Бальбоа — именно там лечилась вся семья еще с тех пор, как отец служил в армии. Врачи госпиталя не находили никаких физических отклонений, несмотря на то, что Ренди время от времени выглядел растерянным и дезориентированным.

Новый мировой рекорд!

Наконец, в 2 часа ночи 8 января Гарднер побил рекорд Раундса (к этому времени он как раз бодрствовал уже 260 часов). Чтобы отпраздновать это событие, собралась целая компания из врачей, родителей и одноклассников. Они шумно веселились, а Гарднер занимался тем, что отвечал на звонки журналистов и демонстрировал знак Victory — победа. Четыре часа спустя, его увезли в госпиталь, где, после краткого неврологического осмотра, он заснул глубоким сном. Когда через четырнадцать часов и сорок минут Гарднер проснулся, он чувствовал себя бодрым и посвежевшим.

Рекорд просуществовал недолго. Буквально через две недели в газетах написали про Джима Томаса (Jim Thomas) — студента из колледжа Фресно, которому удалось не спать 266,5 часов. Позднее, в апреле 1977 г., в Книге рекордов Гиннеса зафиксировали рекорд Морин Вестон (Maureen Weston) из г. Питерборо графства Кембриджшир, которая провела без сна 449 часов, участвуя в марафоне кресел-качалок. Однако подвиг Гарднера остается самым известным экспериментом по депривации сна.

До сих пор никто не знает максимальный срок, в течение которого человек может не спать.

Согласно информации, полученной уже в этом году, Гарднер жив и здоров, и ни от каких побочных эффектов того эксперимента он не страдает. Несмотря на то, что депривация сна принесла ему свои пятнадцать минут славы, он утверждает, что не спать всю ночь до утра — не в его стиле, и со времен подвига молодости, он придерживается нормального режима сна. Бывает, что иногда он не может уснуть, но это, по его словам, связано с возрастом, а не с желанием побить свой старый рекорд.

*Слово, придуманное Фуллером, является комбинацией слов «динамический» и «максимальный» — Dymaxion.

Сон — это вредная привычка. Так говорили Сократ и Самуэль Джонсон, и многие годы так думал Ричард Бакминстер Фуллер (Richard Buckminster Fuller) — изобретатель Димаксимального дома, Димаксимальной машины и Димаксимального шара. Он попытался отказаться от привычки спать и получил отличные результаты. На прошлой неделе он рассказал о своей Димаксимальной системе сна: два часа в день, уверен он, вполне достаточно.

Фуллер объясняет, что у человека есть основной и вспомогательный источник энергии. Основной источник восстанавливается быстро, а вспомогательный (второе дыхание) требует больше времени для своего восстановления. Поэтому, решил он, человек может сократить время отдыха, делая передышку, как только истощается его основной источник. Фуллер научился дремать при первых признаках усталости (т.е. когда его внимание начинало рассеиваться). Эти интервалы наступают приблизительно каждые шесть часов, и после получасового сна он полностью восстанавливал свои силы.

За два года Фуллер свел время сна к двум часам в сутки. Результат: «Я еще никогда не был настолько полон энергии и внимания». Врачи, обследовавшие его, заключили, что он здоров как бык. Со временем ему пришлось отказаться от такого графика, так как он не совпадал с графиком его партнеров по бизнесу, желавшими спать, как и все другие люди. Сейчас, когда он работает в Администрации внешней экономики, о Димаксимальной системе работы и сна не может быть и речи. Он считает, что «ключевым мыслителям» государства стоило бы перенять его график, и уверен, что это сократило бы войну.

Перемежающийся сон придумал не Фуллер, у этой системы есть и серьезная научная поддержка. На прошлой неделе Промышленный Бюллетень компании Arthur  D. Little, Inc прославил исследовательскую фирму из Кембриджа Mass, которая опубликовала график сна Фуллера, и обратил внимание на одну сильную сторону в его поддержку: большинство исследователей согласны с тем, что первые часы сна самые крепкие.

Еще несколько фактов в поддержку Фуллера:

Фотографические и электрические устройства, фиксирующие движение, показали, то в среднем спящий человек, меняя позу как минимум 40 раз на протяжении 8 часов, наиболее спокоен в течение первых двух, затем становится все беспокойнее и беспокойнее.

Исследователь сна из Университета Колгейта Дональд  А. Лэйрд (Donald A. Laird) обнаружил, что если разбудить человека после 4 часов сна, он будет настолько же внимателен, физически скоординирован и устойчив к усталости, как и тот, кто спал 8 часов (но все же они проигрывали в точности и концентрации).