Почему многие двадцатилетние так медленно взрослеют?
Длинная, но интересная статья, которая, возможно, поможет кому-то разобраться в себе или окружающих.

Мы часто слышим этот вопрос, в основе которого лежат такие понятия, как «неудачный старт» и «дети-бумеранги». Главные герои двух новых комедийных сериалов — взрослые дети, переехавшие к своим родителям: «Бред, который несёт мой отец» («$#*! My Dad Says») с Уильямом Шатнером (William Shatner) в роли разведённого брюзги, чей двадцатилетний сын не может прокормить себя блогерством; и «Биг Лейк» («Big Lake»), в котором молодой талантливый финансист теряет работу на Уолл Стрит и переезжает обратно к родителям в сельскую Пенсильванию. На обложке «Нью-Йоркера» (The New Yorker) прошлой весной даже появилась иллюстрация, подчёркивающая дух времени: молодой человек вешает на стену в своей детской комнате новенький диплом кандидата наук, а картонная коробка у его ног указывает на то, что теперь, когда он официально считается сверхквалифицированным для любой работы, он возвращается в родительский дом. В дверях стоят его родители и их лица выражают смесь смирения, беспокойства, раздражения и недоумения: как же так получилось?

Такое случается везде, в разных семьях, и не только в тех случаях, когда молодые люди возвращаются домой, но и в тех, когда молодёжь вообще медленно взрослеет. Эта тенденция возникла ещё до нынешнего экономического спада и пока никто не знает, как она отразится на молодых мужчинах и женщинах; на родителях, на чьей шее они сидят; на обществе, основанном на ожидании упорядоченного поступательного движения, в рамках которого дети оканчивают школу, взрослеют, начинают работать, создают семью и, со временем, уходят на заслуженный отдых, чтобы жить за счёт пенсии и помощи от следующего поколения, которое оканчивает школу, взрослеет, начинает работать, создаёт семью и т.д. и т.д. Кажется, что традиционный цикл отклонился от курса и молодые люди, не привязанные ни к любовным партнёрам, ни к постоянному жилью, за неимением лучших вариантов, снова идут в школу, путешествуют, избегают ответственности, жёстко конкурируют в борьбе за неоплачиваемую стажировку или временную работу от организации Teach for America (отбираются выпускники из лучших вузов США (причём их специальность может быть абсолютно не связана с образованием) и после ускоренного курса подготовки направляются на работу в самые неблагополучные государственные школы с условием, что проведут там как минимум два года), откладывая начало взрослой жизни.

Двадцатилетние — это чёрный ящик и в этом ящике всё бурлит. Треть двадцатилетних ежегодно меняют место жительства. Сорок процентов как минимум раз возвращаются к родителям. В течение третьего десятка молодые люди меняют работу в среднем семь раз — больше, чем в любой другой период жизни. Две трети как минимум какое-то время живут со своими любовными партнёрами вне брака, да и браки заключаются позже чем когда-либо. В начале 70-х, когда повзрослели дети «беби-бума», средний возраст первого брака составлял 21 год для женщин и 23 года для мужчин; к 2009 г. этот возраст поднялся до 26 лет для женщин и 28 для мужчин — 5 лет чуть более чем за одно поколение.

Мы находимся в разгаре того, что один социолог назвал «изменением графика взрослой жизни». В социологии традиционно выделяют пять этапов «перехода во взрослую жизнь»: окончание школы, покидание родительского дома, обретение финансовой независимости, вступление в брак и рождение ребёнка. В 1960 г. 77% женщин и 65% мужчин достигали всех пяти этапов к 30 годам. В 2000 г., согласно данным Бюро переписи населения США, среди тридцатилетних этих же этапов достигли менее половины женщин и треть мужчин. По результатам одного канадского исследования выяснилось, что типичный тридцатилетний человек в 2001 г. достиг столько же этапов, сколько двадцатипятилетний человек в начале 70-х.

Вся эта идея с этапами, конечно, уже стала в некоторой степени анахронизмом. Она подразумевает строго определённый путь во взрослую жизнь, который сегодня встречается очень редко. Подростки не шаркают в унисон по дороге к совершеннолетию. Они пробираются к взрослости неуклюжим и неровным шагом с индивидуальной скоростью. Некоторые так и не достигают всех пяти этапов, включая тех, кто сознательно не заводит детей и не вступает в брак, либо не может вступить в брак, даже если бы хотел, потому что является гомосексуалистом. Другие достигают всех этапов, но абсолютно в ином порядке: укрепляются в профессиональном плане, прежде чем вступают в моногамные отношения; заводят детей молодыми, а в брак вступают позже; бросают обучение, чтобы начать работать и вернуться к обучению после обретения финансовой устойчивости.

Даже если некоторые из традиционных этапов не достигаются никогда, ясно одно: переход в тот период жизни, который обычно называется взрослостью, стал происходить позже чем когда-либо. Но почему? Именно это и является предметом оживлённых дискуссий среди политиков и учёных. Некоторые считают, что происходящее является временным осложнением, побочным продуктом культурных и экономических сил. По мнению других, более долгий путь к взрослости свидетельствует о чём-то глубоком, долговременном и, возможно, более подходящем нашему неврологическому устройству. То, что мы наблюдаем, настаивают они, представляет собой рассвет нового жизненного периода, периода, под который нам всем придётся подстроиться.

Джефри Йенсен Арне (Jeffrey Jensen Arnett), профессор психологии университета Кларка в г. Вустер, штат Массачусетс, является лидером движения, которое рассматривает третий десяток жизни, как отдельный период, который он называет «ранней взрослостью». Он считает, что происходящее сегодня аналогично тому, что происходило в прошлом веке, когда, благодаря социальным и экономическим переменам, появился пубертатный период, воспринимаемый нами сегодня как нечто само собой разумеющееся, но которому пришлось пройти через признание психологами и принятие обществом, и под который пришлось подстроиться учреждениям, работающим с подростками. Схожие перемены на рубеже 21 века послужили фундаментом для ещё одного нового жизненного периода, утверждает Арне, — между 18-ю и 20-ю годами. Среди прочих культурных перемен, приведших к «ранней взрослости», он выделяет необходимость дополнительного образования для выживания в условиях информационной экономики; снижение количества рабочих мест, доступных молодым специалистам без опыта работы даже с учётом всего полученного образования; молодые люди не торопятся вступать в брак вследствие всеобщего признания добрачного секса, внебрачного сожительства и доступности противозачаточных средств; а молодые женщины не торопятся заводить детей в связи с наличием широких карьерных возможностей и достижениями современной медицины, позволяющими нормально рожать даже в более позднем возрасте.

Подобно юности, утверждает Арне, ранняя взрослость так же имеет особый психологический профиль: исследование собственной личности, нестабильность, самососредоточение, ощущение промежуточности и, довольно поэтическая характеристика, которую он называет «ощущением возможностей». Некоторые из перечисленных характеристик, особенно исследование собственной личности, относятся и к пубертатному периоду, но после 20 они достигают новых глубин и становятся более насущными. Ставки повышаются по мере приближения к тому возрасту, когда возможности начинаются закрываться и наступает пора пожизненных обязательств. Арне называет это «границей тридцатилетия».

В учёных кругах, особенно среди психологов и социологов, разгорелся жаркий спор по поводу того, можно ли считать раннюю взрослость новым жизненным периодом, однако благополучное разрешение этого спора окажет влияние не только на научные круги. Например, посмотрите, что произошло с подростковым периодом. Век назад психологам пришлось потрудиться, чтобы выделить его как новый период развития. Но когда это произошло, общественные учреждения были вынуждены приспосабливаться: образование, здравоохранение, социальные службы и законодательство — везде произошли перемены с учётом потребностей 12- и 18-летних. Понимание профиля пубертатного периода привело, например, к созданию младшей средней школы (В США, включает 7-9 классы средней школы; ступень обучения между начальной и старшей средней школой.) в начале 20 века, отделив старших детей от учащихся начальной школы первой ступени. Также это привело к осознанию того, что, несмотря на юридический статус подростков, 14- и 18-летние уже достаточно созрели для самостоятельного выбора опекунов в случае смерти родителей. Если ранняя взрослость является аналогичным периодом, то нас ожидают аналогичные перемены.

Но что получится, если к 20-летним будут применяться некоторые из особенностей обращения с подростками? Наша неуверенность на этот счёт отражена в беспорядочном подходе к маркерам взрослости. Голосовать разрешается с 18, но в некоторых штатах совершеннолетие наступает лишь с 21. В 18 можно идти в армию, но выпивать — только с 21. Водить машину можно с 16, но брать напрокат без внушительной доплаты — только с 25. Налоговая служба США считает студентов очного обучения иждивенцами до 24 лет, при этом, если у них нет медицинской страховки, то вскоре они смогут оставаться на родительском плане страхования до 26, либо, в некоторых штатах, до 30 лет, даже если нигде не учатся. Родителям не позволяется просматривать личные дела учащихся колледжа старше 18 лет, но если молодой человек обращается за финансовой помощью, то доход его родителей будет приниматься во внимание, пока ему не исполнится 24. Складывается ощущение, что мы никак не можем договориться, какой возраст можно считать достаточным для взрослой ответственности. Но при этом мы вполне уверены, что дело здесь не только в возрасте.

Если общество решит защищать этих молодых людей или относиться к ним не так, как к взрослым, как при этом избежать всего того, что так не любят старшие дети — контроля, моралей, опеки? Подростки проводят свои жизни, сбившись в возрастные группы, — на этом и основывается 12-летняя американская школьная система, — но перевалив за 20, они расходятся. Некоторые в 25 уже женаты, имеют собственное жильё, хорошую работу и пару детей; другие же по-прежнему живут с родителями и имеют временную работу, либо не работают вообще. Означает ли это, что нам следует применить некоторые особенности статуса подростков ко всем двадцатилетним? Только к некоторым? К кому именно? Это очень важный вопрос, так как если в критический момент мы не поддержим и не защитим уязвимую молодёжь, они могут выбрать неверный путь, который предопределит всю их последующую жизнь. Но иногда чрезмерная защита и опёка могут навредить, превратив «изменение графика взрослой жизни» в накликанную беду.

Но за научной стороной дела скрывается ещё один серьёзный вопрос, который очень беспокоит родителей: продление этого неустойчивого жизненного периода — это хорошо или плохо? Когда продолжительность жизни превышает 80 лет, не будет ли лучше позволить 20-летним молодым людям поэкспериментировать, прежде чем принимать решения, с которыми им придётся жить более полувека. Или взрослая жизнь сегодня настолько переменчива, с постоянной переоценкой карьерных и семейных возможностей, что молодым лучше сразу же начинать хоть с чего-то, а иначе они никогда не наверстают и навсегда останутся на несколько шагов позади «ранних пташек»? Чем является эта ранняя взрослость — богатым и разнообразным периодом самопознания, как утверждает Арне? Или очередным названием сибаритства?

Годом открытия подросткового периода считается 1904 г., когда была опубликована грандиозная научная работа выдающегося психолога и первого президента Американской психологической ассоциации Г. Стэнли Холла (G. Stanley Hall) под названием «Юность». Холл объяснял появление нового периода за счёт социальных перемен на рубеже 20 века. Законы о детском труде не позволяли детям младше 16 лет трудиться, а законы о всеобщем образовании удерживали их в средней школе, тем самым продлевая период иждивения, что, в свою очередь, позволило им заняться решением тех психологических задач, которые раньше могли просто игнорироваться, когда сразу из детства они попадали во взрослую жизнь. Холл, первый президент университета Кларка (тот же самый университет, что интересно, в котором сейчас преподает Арне), охарактеризовал подростковый возраст, как время «бури и натиска», наполненное эмоциональными потрясениями, печалью и бунтарством. Он упоминал «кривую уныния», которая, «начинаясь в 11, резко и уверенно идёт вверх до 15, а затем устойчиво падает до 23», а также описал другие характеристики юности, в том числе увлечение поиском острых ощущений, повышенную податливость влиянию средств массовой информации (что в 1904 означало, в основном, «рассказики» и «копеечное бульварное чтиво») и чрезмерное упование на взаимоотношения со сверстниками. Книга Холла имела свои недостатки, но она положила начало научному изучению подросткового возраста и поспособствовала его принятию в качестве отдельного периода с собственными трудностями, образом жизни и биологическим профилем.

В 90-х годах 20 века Арне начал подозревать, что нечто подобное происходит с молодыми людьми в позднем подростковом возрасте и после 20 лет. Он преподавал теорию развития человека и семейных отношений в университете штата Миссури и изучал студентов как в университете, так и в городе Колумбия. Он расспрашивал их о жизни и планах на будущее, задавал вопросы вроде: «Чувствуете ли вы уже себя взрослыми?».

«Мне самому было немного за 30 и помню, как мне казалось, что они ничем на меня не похожи», — рассказывал мне Арне, когда мы встретились весной прошлого года в Вустере. «Я понял, что происходит что-то особенное». Молодые люди, с которыми он беседовал, не испытывали кардинальных физических перемен, сопутствующих пубертатному периоду, но их психологический портрет, как представителей определённой возрастной группы, казалось, отличался от тех, кто был немного моложе или немного старше. Это не соответствовало представлению большинства психологов о развитие человека, когда в моде была восьмиэтапная модель Эрика Эриксона (Erik Erikson). Эриксон одним из первых сосредоточил внимание на психологическом развитии после детства и разделил взрослую жизнь на три этапа: этап молодости (приблизительно от 25 до 45), средний этап (около 45 до 65) и поздний этап (вся остальная жизнь); а также охарактеризовал их на основании трудностей, с которыми люди сталкиваются на протяжении того или иного этапа, и которые им приходится решать, прежде чем перейти к следующему этапу. Согласно его модели, главная психологическая проблема молодых взрослых кроется в положении «между близостью и изоляцией», т.е. в необходимости принимать решение: либо выбирать спутника жизни и брать на себя обязательства пожизненных близких отношений, либо нет.

Но, по мнению Арне, «молодой взрослый» — это слишком широкий термин, чтобы применять его к тому периоду, в котором находился и он сам и его студенты. Ему казалось, что 20-летние чем-то отличаются от 30- и 40-летних. Признавая, что борьба за близость является одной из задач этого периода, он отмечал, что есть и другие критически важные задачи.

Мы с Арне обсуждали развитие его мысли во время обеда в «BABA Sushi», тихом ресторанчике рядом с его офисом, куда он ходит так часто, что знает суши-поваров по имени. Ему 53, он очень высокий и худой, с подстриженными волосами серо-стального цвета и бледно-голубыми глазами, напористый и серьезный человек. Себя он называет «поздней пташкой», прошедшей через период ранней взрослости до того, как этому периоду дали название. После окончания университета штата Мичиган в 1980 г. он провёл два года, играя на гитаре в барах и ресторанах и экспериментируя с подругами и наркотиками в атмосфере общей бесшабашности, прежде чем приступил к работе над докторской диссертацией по возрастной психологии в университете штата Вирджиния. В 1986 он получил свою первую преподавательскую работу в университете Оглторпа, небольшом колледже в пригороде Атланты. Там он познакомился со своей будущей женой Лин Йенсен (Lene Jensen), самой умной студенткой факультета психологии во всём колледже, которая ошеломила Арне тем, что в один прекрасный день 1989 г., вскоре после окончания колледжа, вошла к нему в кабинет и пригласила его на свидание. Йенсен тоже стала доктором психологии и тоже преподает в университете Кларка. У них с Арне есть 10-летние двойняшки — мальчик и девочка.

Какое-то время Арне проработал в Северо-Западном университете и университете Чикаго, прежде чем в 1992 г. перешёл в университет штата Миссури, где и начал изучать молодых людей студенческого городка Колумбия, постепенно расширяя выборку до Нового Орлеана, Лос-Анджелеса и Сан-Франциско. Он намеренно не ограничивался лишь состоятельной молодёжью, изучая и молодёжь рабочего класса, и тех, кто никогда не учился в колледже, и тех, кто до сих пор учится, и тех, кто содержит себя самостоятельно, и тех, чьи счета оплачивают родители. Белые составляли чуть более половины его выборки, 18% — афроамериканцы, 16% — американцы азиатского происхождения и 14% — латиноамериканцы.

Проведя более 300 бесед и 250 опросов, Арне убедился, что нащупал что-то новое. Это была эпоха бездельников «Поколения Икс», но Арне предчувствовал, что его открытия простираются за пределы одного поколения. Он подробно описал их в 2000 г. в журнале «Американский психолог», где впервые изложил свою теорию «ранней взрослости». По сведениям службы Google Scholar, которая отслеживает подобные вещи, статью процитировали в профессиональных книгах и журналах около 1 700 раз. По меркам научного мира, она стала практически вирусной статьёй. Самое меньшее, на что указывают цитаты — что Арне подобрал удачный термин для описания определённой возрастной группы; самое большее — что он предложил абсолютно новый взгляд на эту группу.

Арне отмечает, что в течение периода, который он называет ранней взрослостью, молодые люди сосредоточены на себе больше, чем в какой либо другой жизненный период, ощущают меньше уверенности в своём будущем, но при этом — больше оптимизма, независимо от экономической обстановки. Здесь на сцену выходит «ощущение возможностей» — они ещё не умерили свои идеалистические представления о будущем. «Унылая бесперспективная работа, горечь разводов и неуважение разочаровывающих детей… никто из них не представляет своё будущее таким», — написал он. Спросите, согласны ли они с утверждением «Я совершенно уверен, что когда-нибудь добьюсь всего, чего хочу от жизни» и 96% скажут «да». Но, несмотря на приятные и волнующие вещи, связанные с этим возрастом, есть и обратная сторона: страх, разочарование, неуверенность, чувство непонимания правил игры. Но чаще Арне слышал не об отрицательных или положительных переживаниях, а о двойственности, начиная с того, что 60% его испытуемых рассказали, что чувствуют себя одновременно и взрослыми и не вполне взрослыми.

Некоторые учёные утверждали, что эта двойственность всего лишь отражает происходящее в мозгу, который так же является одновременно и взрослым, и не вполне взрослым. Когда-то неврологи полагали, что мозг прекращает расти вскоре после достижения половой зрелости, но теперь им известно, что он продолжает развиваться и после 20. Большей частью это новое понимание происходит из продольного исследования развития мозга, проведённого под эгидой Государственного института психиатрии, в ходе которого велось наблюдение почти за 5 000 детей в возрасте от 3 до 16 лет (средний возраст на момент включения в исследование составил около 10 лет). Исследователи обнаружили, что детский мозг достигает полной зрелости не ранее чем к 25 годам. «Оглядываясь назад, я бы не назвал это шокирующим, но тогда это звучало именно так», — сообщил мне руководитель исследования Джей Гидд (Jay Giedd). «Правильно это поняли только компании по прокату автомобилей».

Начиная исследование в 1991, Гидд и его коллеги планировали закончить его, когда испытуемым исполнится 16. «Мы считали, что к 16 их тела уже физически разовьются», — отмечает он. Но каждый раз, когда дети приходили для очередного обследования, мы замечали, что мозг по-прежнему изменяется. Учёные отложили завершение проекта до 18 лет, затем до 20, а затем до 22. Но даже тогда мозг испытуемых продолжал меняться. Что характерно, наиболее значительные изменения произошли в префронтальной коре и мозжечке — участках, задействованных в эмоциональном управлении и высших когнитивных функциях.

По мере созревания мозга происходит удаление синапсов, но не абы как — во многом это зависит от того, как используется тот или иной нервный путь. Обрезая неиспользуемые пути, мозг постепенно приобретает наиболее эффективную для своего владельца структуру, создавая хорошо проторенные дорожки для путей, используемых чаще всего. Удаление синапсов усиливается после быстрого разрастания мозговых клеток в детстве, а затем в период, охватывающий юность и двадцатилетие. Здесь действует принцип «или пан, или пропал»: наш мозг большей частью формируется в ответ на требования, которые мы ему предъявляем.
Мы пришли к пониманию того, что воздействие окружающей среды, оказываемое в течение первых трёх лет жизни, имеет долгосрочное влияние на восприятие, контроль над эмоциональным состоянием, внимание и т.п. Не пора ли уделить такое же внимание, надеясь на аналогичные результаты, обогащению познавательной среды двадцатилетних?

Кроме этого учёные из института психиатрии обнаружили отставание между ростом лимбической системы, где возникают эмоции, и префронтальной коры головного мозга, которая этими эмоциями управляет. Лимбическая система взрывается в период полового созревания, а префронтальная кора продолжает зреть ещё 10 лет. Логично предположить, считает Гидд, — и пока нейробиологам приходится делать множество логических предположений, — что, когда лимбическая система полностью активна, а кора головного мозга ещё строится, эмоции могут перевесить рационализм. «Именно префронтальная часть позволяет контролировать импульсы, принимать долгосрочные стратегические решения, отвечать на вопрос «Что мне делать со своей жизнью?», — говорит он. «После 20 и 30 лет оценка будущего постоянно меняется».

Среди испытуемых, поступивших ещё детьми, магнитно-резонансная томография была сделана лишь до возраста 25 лет, так что учёным предстоит сделать ещё одно логическое предположение о том, что происходит с мозгом при приближении к 30 годам, после 30 и далее. Возможно ли, что мозг продолжает меняться и обрезать синапсы в течение многих лет? Коллега Гидда Филип Шоу (Philip Shaw) считает, что «Исходя из кривых роста, которые у нас имеются, действительно создаётся впечатление, что наиболее существенные структурные изменения в большей чести серого вещества, где происходит удаление синапсов, завершаются к 25 годам». Что касается белого вещества, где продолжает формироваться изоляционная ткань, которая помогает импульсам проходить быстрее, «Действительно, похоже, что кривые продолжают подниматься, указывая на дальнейший рост» после 25 лет, пишет он, хотя и более медленными темпами, чем раньше.

Конечно, это не новости, мы всегда знали, что мозг молодых постоянно работает — даже когда у нас не было сложных томографов, чтобы составить точную диаграмму. Почему же тогда только сейчас молодой мозг стал объяснением кажущейся «незавершённости» людей в возрасте от 20 лет? Пожалуй, можно найти аналогию с иерархией потребностей, теорией, которую в 40-х годах выдвинул Абрахам Маслоу (Abraham Maslow). Согласно его теории, люди ставят перед собой более высокие цели только после удовлетворения основных потребностей в еде, крыше над головой и сексе. Что, если у мозга есть собственная иерархия потребностей? Когда люди вынуждены рано принимать обязанности взрослых, может быть, они просто делают то, что нужно делать, независимо от того, готов их мозг или нет. Может быть, только теперь, когда у молодых людей появилась возможность отсрочить взрослые обязательства, не боясь общественного порицания, социальное созревание может, наконец, проходить параллельно созреванию мозга.

Культурные ожидания также могут укрепить эту задержку. Молодые люди в возрасте от 20 лет и их родители во многом одинаково приняли «изменение графика взрослой жизни». Современная молодёжь не планирует вступать в брак раньше 25, заводить семью раньше 30, да и карьеру начинает намного позже своих родителей. Такие решения они принимают о своей будущей жизни, что отражает более широкий временной горизонт. Многие из них не готовы взять на себя атрибуты взрослой жизни раньше, даже если будет такая возможность. Они ещё не решились.

Родители тоже не ожидают, что их дети сразу же повзрослеют — а, может быть, им этого даже и не хочется. Не исключено, что родители сами сожалеют о том, что рано ввязались в брак или карьеру, и надеются, что их дети примут более продуманные решения. Или же они просто для подстраховки не желают терять опекунской связи с детьми, когда те покидают родительский дом. Есть и «родители-вертолётчики» (термин, описывающий родителей, которые чрезмерно «трясутся» над своими детьми, «зависая» над ними и пикируя по первому требованию, чтобы вмешаться и решить возникшие трудности) — они ещё долго продолжают «нянчить» своих детей, когда те уже давно должны решать свои проблемы самостоятельно. В некотором роде, они тоже, отчасти, виноваты в том, что их взрослые дети застревают в неопределённости между юностью и зрелостью. Иной раз трудно понять, где заканчивается нежелание ребёнка взрослеть и начинается нежелание родителей его отпускать.

Объявить о существовании нового этапа жизни — это очень большое событие в возрастной психологии и Арне посвятил 10 лет своей жизни сбору доказательной базы. Вскоре после появления статьи в «Американском психологе» в 2000 г. он и Дженнифер Линн Тэннер (Jennifer Lynn Tanner), возрастной психолог университета Рутгерса, созвали первую конференцию общества, позже названного ими «Обществом по изучению ранней взрослости». Конференция состоялась в 2003 г. в Гарварде с участием 75 человек. С тех пор состоялось ещё три конференции. На прошлогодней конференции в Атланте собралось уже 270 участников. В 2004 г. Арне опубликовал книгу «Ранняя взрослость: извилистая дорога от поздней юности через двадцатилетие», которая до сих пор издаётся и неплохо раскупается. В 2006 г. они вместе с Тэннер выпустили новый отредактированный том: «Ранняя взрослость в Америке: взросление в 21 веке», рассчитанный на профессионалов, университетских преподавателей и исследователей. Учебник Арне для ВУЗов «Юность и ранняя взрослость: культурный подход» издаётся с 2000 г. и уже выдержал 4 издания. В следующем году он надеется выпустить ещё одну книгу — на этот раз для родителей двадцатилетних.

Если все эти рассуждения по поводу ранней взрослости кажутся вам смутно знакомыми… так и должно быть. Сорок лет назад в журнале «Американский учёный» появилась статья, объявившая о существовании «нового этапа жизни» между юностью и совершеннолетием. Это было в 1970, когда старейшим представителям «беби-бума» — родителям сегодняшних двадцатилетних, было 24. Современная молодёжь «как будто не может «угомониться», — писал психолог Йельского университета Кеннет Кенистон (Kenneth Keniston). Он назвал этот новый период «молодостью».

Описание «молодости» Кенистона предвещает описание «ранней молодости» Арне поколение спустя. В конце 60-х Кенистон писал о «растущем меньшинстве пост-подростков, которые пока не ответили на вопросы, когда-то определявшие взрослость: вопросы отношений в современном обществе, вопросы призвания, вопросы социальной роли и образа жизни». Если раньше такая бесцельность наблюдалась лишь у «необычайно творческих или необычайно неуравновешенных», писал он, то сейчас она становится всё более распространённой и обычной среди детей беби-бума 1970 г. Среди наиболее выдающихся характеристик «молодости» Кенистон отмечал «всепроникающее двойственное отношение к собственной личности и обществу», «ощущение абсолютной свободы и жизни в мире чистых возможностей» и «огромное значение, придаваемое переменам, преобразованиям и движению» — все те характеристики, которые Арне теперь приписывает «ранней взрослости».

Арне с готовностью признаёт свой долг перед Кенистоном и упоминает его практически во всех своих трудах о ранней взрослости. Но он считает, что 60-е были уникальным временем, когда молодые люди были чрезвычайно мятежны и отчуждены, чего не случалось ни прежде, ни после. Взгляды Кенистона так и не стали популярными, продолжает Арне, потому что «молодость» — не очень хорошее название для этого периода. Оно «неоднозначно и запутанно», и совсем не такое броское, как его «ранняя взрослость».

Но какова бы ни была причина исчезновения терминологии Кенистона, читать его старую статью и слышать в ней эхо того, что происходит с детьми сегодня — это настоящее откровение. Он описывал родителей современных молодых людей, когда они сами были молодыми, и, что удивительно, они не сильно отличаются от своих собственных детей. Статья Кенистона служит прекрасной демонстрацией вечного круговорота жизни, постоянного конфликта между поколениями и постепенного разрешения этого конфликта. Если представить всё это в виде рекурсии и предположить, что всегда должна быть группа 20-летних, которые не торопятся остепениться, так же как и всегда должна быть группа 50-летних, которых это беспокоит — то это обнадёживает.

Кенистон называл это молодостью, Арне называет это ранней взрослостью, но как бы это ни называлось, подобная задержка перехода наблюдается уже несколько лет. Однако полного расцвета она может достигать только при условии наличия у молодых людей иных, нетрадиционных средств к существованию — в таком случае задержка станет чем-то вроде предмета роскоши. Именно такое впечатление складывается при ознакомлении с примерами из практики, описанными Арне в его книгах, статьях, или при чтении сочинений из сборника «Манифест 20-летних» (20 Something Manifesto), выпущенного под редакцией лос-анджелесской писательницы Кристин Хасслер (Christine Hassler). «Становится как-то страшно», — пишет 25-летняя Дженнифер, «если подумать обо всех тех вещах, что я должна сделать, чтобы стать успешной: „Следуй за своей страстью, живи своей мечтой, рискуй, общайся с нужными людьми, найди наставников, неси финансовую ответственность, занимайся общественной деятельностью, работай, подумай насчёт поступления в аспирантуру, влюбись, поддерживай личное благополучие и психическое здоровье, хорошо питайся“. А когда можно просто жить и наслаждаться?». «В двадцать тебя пытаются заставить принять решения, которые станут фундаментом всей остальной жизни. Как будто, если ограничить выбор в будущем, то будет легче».

Хотя жалобы этих молодых людей искренни — это жалобы привилегированных. Джули, 23-летняя жительница Нью-Йорка и один из авторов «Манифеста 20-летних», видимо, это понимает. Всю жизнь её баловали, отправляли на уроки валторны и в летний лагерь, говорили, что ей всё можно. «Это палка о двух концах», — пишет она, «потому что, с одной стороны вся моя жизнь и бесконечные возможности — это просто дар, но с другой стороны, я до сих пор чувствую себя ребёнком. У меня такое ощущение, как будто моя работа ненастоящая, потому что я не там, где были мои родители в моём возрасте. По дороге домой, в туфлях, купленных моим отцом, мне по-прежнему кажется, что я ещё не выросла».

Несмотря на эти впечатления, Арне настаивает, что ранняя взрослость не ограничивается привилегированными молодыми людьми, и что она — не просто период сибаритства. В «Ранней взрослости» он старательно описывает примеры из жизни молодых мужчин и женщин из неблагополучных семей, которые пытаются изменить свою жизнь, воспользовавшись периодом сосредоточения и изучения собственной личности после 20 лет.

Одним из таких примеров служит история Николь, 25-летней афроамериканки, выросшей в муниципальном многоквартирном доме в Окленде, Калифорния. В возрасте 6 лет Николь, как самая старшая, была вынуждена взять хозяйство на себя после психического срыва матери. В восемь она подметала магазины и работала нянькой, чтобы помочь прокормить трёх других детей. «Я зарабатывала пару баксов и помогала своей матери и своей семье», — рассказывала она Арне. Ей удалось окончить среднюю школу, правда, с низкими оценками, и получить работу администратора в дерматологической клинике. Она переехала в свою квартиру, поступила на вечерний факультет местного «общинного» колледжа и начала совершенствоваться. «Мне нужен был опыт жизни вне дома своей матери, чтобы учиться», — отмечает она.

В книге Арне Николь представлена в качестве символа всех молодых людей из бедных семей, для которых «ранняя взрослость стала возможностью — может быть, последней — повернуть свою жизнь». Это как раз тот этап, на котором люди вроде Николь могут сбежать из жесткой или неблагоприятной семьи и, наконец, реализовать свои собственные мечты. Николь мечтает о многом — остался один курс до окончания колледжа, затем она намерена получить высшее образование, а затем — степень доктора психологии, но семью она не оставила. Она по-прежнему помогает матери, поэтому и работает на полную ставку, несмотря на то, что учёба пошла бы быстрее, если бы она работала неполный рабочий день. Неужели только такой мрачный пессимист вроде меня видит, как много препятствий будет на её пути к осуществлению мечты, и удивляется, насколько вольной должна быть её ранняя взрослость?

Конечно, пример Николь не является репрезентативным для общества в целом. Многие родители, — в том числе и те, кто на самом деле не может себе этого позволить, — продолжают помогать своим детям в финансовом отношении ещё долго после того, когда дети на это уже не рассчитывают. Два года назад Карен Фингермэн (Karen Fingerman), возрастной психолог из университета Пердью (Purdue University), провела опрос среди родителей взрослых детей, оказывали ли они значительную помощь своим сыновьям и дочерям. Под помощью подразумевались не только деньги или содействие при решении повседневных задач (практическая помощь), но также совет, дружеское общение и готовность выслушать. Восемьдесят шесть процентов заявили, что помогли советом в прошлом месяце; в 1988 г. так ответили менее половины опрошенных. Двое из трёх родителей оказали сыну или дочери практическую помощь в прошлом месяце; в 1988 г. так ответил один из трёх опрошенных.

Результаты опроса утешили Карен. По её словам, это указывает на то, что родители сохраняют связь с детьми, и она подозревает, что обе стороны извлекают из этого какую-то пользу. Опрос, в конце концов, касался не только раздачи денег, но также совета, поддержки и дружбы. Результаты другого исследования, проведённого Фингермэн, предполагают, что хорошее самочувствие родителей во многом зависит от того, насколько близки они со своими взрослыми детьми и как у них (детей) идут дела — объективное подтверждение поговорки «ты счастлив ровно настолько, насколько счастлив твой самый несчастный ребёнок». Однако, ожидание того, что молодые люди не смогут самостоятельно свести концы с концами, и брешь придётся закрывать их родителям, тяжёлым бременем ложится на плечи родителей, которые, возможно, и сами не уверены в гарантированности собственной работы, и при этом стараются ухаживать за своими престарелыми родителями или печалятся по поводу того, что их планы на пенсию становятся всё более и более несбыточной мечтой.

Кроме этого, зависимость от мамы с папой означает, что разрыв между богатыми и бедными у двадцатилетних становится ещё шире. Согласно данным, собранным Ассоциацией по изучению перехода во взрослую жизнь (исследовательским консорциум при поддержке Фонда Джона Д. и Кэтрин Т. Макартуров), американские родители в среднем отдают 10% своего дохода своим детям в возрасте 18-21 года. Этот показатель в основном не зависит от общего дохода семьи, т.е. дети из семей более высокого класса, как правило, получают больше, чем дети из рабочих семей. В распоряжении богатых детей есть и другие, менее очевидные, преимущества. Поступая в колледжи высшей ступени или университеты, они получают место в охраняемом общежитии, обеспечиваются медицинским обслуживанием и зачисляются в ассоциации выпускников, что недоступно учащимся общинных колледжей. Кроме этого, они часто получают толчок в развитии карьеры, пользуясь связями своих родителей, которые помогают им устроиться на перспективную работу, либо, пользуясь самими родителями, в качестве финансового резерва, если хотят пройти интересную, но неоплачиваемую стажировку.

«Вы выбираете путь, а у путей есть инерция», — поясняет Дженнифер Линн Тэннер из Рутгерса. «В период ранней взрослости, если вы исследуете и выбираете определённый путь, который по-настоящему вам подходит, то события начинают развиваться подобно снежному кому: нужные обстоятельства, нужный партнёр, нужная работа, нужное местожительство. Чем меньше вы имеете сначала, тем меньше будет положительный эффект, накапливающийся со временем. Ваше ускорение будет другим».

Даже Арне признаёт, что период «ранней взрослости» бывает не у всех молодых людей. Это редкость в развивающихся странах, отмечает он, где людям приходится быстро взрослеть, а в промышленно развитых странах, зачастую, пропускается теми, кто рано вступает в брак, несовершеннолетними матерями, вынужденными взрослеть, и молодыми мужчинами и женщинами, которые сразу после школы устраиваются на любую доступную работу, не имея возможности попробовать себя в разных областях, чтобы найти самую подходящую. Более того, кажется, что этого периода не бывает у большей части человечества. Именно этот факт, что ранняя взрослость — не всеобщее явление, служит наиболее сильным аргументом против заявлений Арне о новом периоде развития. Если ранняя взрослость настолько важна, то почему её можно перескочить?

«Базовая идея классической теории этапов развития состоит в том, что все люди, я подчёркиваю — все, проходят через ряд качественно различных периодов в инвариантной и универсальной последовательности этапов, изменение порядка или пропуск которых невозможен», — пояснил Ричард Лернер (Richard Lerner), председатель отделения прикладных наук по изучению развития из университета Тафтса. Лернер — близкий друг Арне, они с женой, тоже психологом, живут в 20 милях от Вустера и часто обедают вместе.

«Я очень высокого мнения об Арне», — говорит Лернер. «Я считаю, что он умный и страстный человек, который делает великое дело — не только умный и продуктивный учёный, но один из самых приятных людей, которых я когда-либо встречал в своей жизни».

Однако, как бы сильно он ни восхищался Арне, Лернер считает, что его друг игнорирует некоторые из основных принципов возрастной психологии. В соответствии с классической теорией этапов развития, говорит он, «ты должен развиваться так, как должен, и тогда, когда должен, а иначе никогда толком не разовьёшься».

Когда я спросил Арне, что происходит с теми, кто не проходит через раннюю взрослость, он сказал, что это не обязательно. Они могут столкнуться с задачами этого периода — изучение собственной личности, сосредоточение на себе, эксперименты в любви, работе и мировоззрении — позднее: может быть, во время кризиса среднего возраста, или не столкнуться вообще, ответил он. Частично это зависит от того, почему они пропустили раннюю взрослость в первую очередь, было ли это сделано в силу обстоятельств или по выбору.

Лернер не согласен с этими утверждениями. Чтобы считаться стадией развития, ранняя взрослость должна быть как всеобщей, так и обязательной. «Если вы не развили какой-то навык во время нужного периода, вы будете трудиться всю жизнь, чтобы развить его, в то время как нужно будет идти дальше», — говорит он. «При этом остальное ваше развитие претерпит неблагоприятные изменения». Именно эта случайность, с которой Арне отзывается о неоднородности ранней взрослости и её существовании в одной культуре, но отсутствии в другой, более того — даже у некоторых людей, но не их соседей или друзей, не позволяет многим учёным согласиться с его утверждениями о новом жизненном этапе.

Почему это важно? Потому что если задержка взросления является лишь временной аберрацией, обусловленной проходящими социальными нравами и экономическим мраком, временным препятствием, с которым приходиться бороться лишь сегодня, то можно только немного посочувствовать молодым людям, которые имели несчастье взрослеть в период рецессии. Но если это настоящий новый этап жизни, то мы должны начать переосмысливать определение нормального развития и создавать такие системы образования, здравоохранения и социальной поддержки, которые будут это учитывать.

Ассоциация по изучению перехода во взрослую жизнь выпускает отчеты о молодёжи с самого начала своего существования в 1999 г. и часто в конце рекомендует оказывать 20-летним дополнительную поддержку. Но какую именно? Учреждений, рассчитанных на обслуживание интересов этой возрастной группы, не существует; а социальные услуги, связанные с развитием, как правило, исчезают после подросткового возраста. Но вполне можно представить себе некоторые направления, которые могли бы учитывать беспокойство и мобильность, свойственные данному периоду, как утверждает Арне, и которые также могли бы сделать эксперименты ранней взрослости доступными для большего числа молодых людей. Как насчёт расширения программ, подобных City Year, в которых молодые люди из разных семей в возрасте от 17 до 24 лет в течение года выполняют функции наставников для детей из центральных районов города, получая стипендию, медицинскую страховку, уход за детьми, оплачиваемую сотовую связь и денежное пособие на образование в размере 5 350 долларов? Или федеральной программы, по которой для каждого новорожденного открывается спонсируемый правительством сберегательный счёт, который можно обналичить по достижении 21 года, чтобы на эти средства можно было прожить год, путешествуя, учась или занимаясь общественной работой — нечто вроде «детских облигаций», предложенных Хиллари Клинтон в ходе ей основной кампании 2008 г.?

Или попробовать реализовать что-то вроде разрешённой обществом «румспринги» — временной отсрочки от социальных обязанностей, которую предоставляют своим молодым людям амиши, члены консервативной секты меннонитов, позволяя им поэкспериментировать, прежде чем они остепенятся. Требуется лишь чуть-чуть изобретательности (плюс немного социального терпения и финансовых обязательств), чтобы придумать, как расширить существующие программы, столь прекрасно работающие для элиты, такие как «Стипендия Фулбрайта» или «Корпус мира», чтобы дать возможность временной работы и самоанализа более широкому кругу молодых людей.

Сто лет назад, когда подростков начали воспринимать не просто как ленивых бунтарей, но как людей, идущих по тяжёлому пути взросления, это принесло большую пользу. Только тогда общество признало уникальность образовательных, медицинских и социальных потребностей этой группы, и то, что вклад в эти области окупится в будущем. Двадцатилетние тоже трудятся, даже если кажется, что у них нет цели или они не исполняют свои обязанности, отмечает Арне. Это служит отражением нашего коллективного отношения к этому периоду — то, что мы уделяем так мало ресурсов, чтобы позволить им заработать и предоставить хоть какую-то уверенность.

Чтобы посмотреть, какие услуги можно предложить молодым людям, если ранняя взрослость станет новым признанным этапом жизни, поезжайте в лечебное учреждение Йеллоубрик (Yellowbrick) в городе Эванстон, штат Иллинойс. Это учреждение считается единственным психиатрическим лечебным учреждением для «ранних взрослых». «Перед молодыми людьми, перешедшими в период ранней взрослости, действительно встают уникальные задачи, на которых им нужно сосредотачиваться», — сказал Джесси Вайнер, главврач учреждения. Вайнер открыл Йеллоубрик в 2005, когда работал в составе группы психиатрической практики в Чикаго и заметил необходимость иного отношения к этой возрастной группе. Это тихий человек, похожий на бухгалтера и говорящий как пророк Эры Водолея, приправляя свою речь фразами вроде «поможем облечь их посредничество силой».

Под «посредничеством» подразумевается сложная концепция, когда родители выплачивают полную стоимость комплексной программы лечения с проживанием в Йеллоубрик, доходящую до 21 000 долл. в месяц, которая при этом не всегда покрыта страховкой. Сотрудники учреждения знают о парадоксе — они призывают ребёнка уйти от папочки и мамочки за их деньги. Они подходят к этому с концепцией так называемой связанной независимости, которая заключается в том, что нужно знать, когда быть самостоятельным, а когда принять помощь.

Пациенты поступают в Йеллоубрик с различными проблемами: наркомания, нарушение питания, депрессия, тревожность или более серьёзными психическими заболеваниями, такими как шизофрения или биполярное расстройство, которые, как правило, появляются в позднем подростковом возрасте или после 20 лет. Требование неизбежной независимости может усугубить существующие психические проблемы или создать новые у людей, которые до этого момента сумели выполнить все ожидаемые социальные роли: сына или дочери, друга или подруги, студента, партнёра, товарища, — но которые теряются, когда заканчивается обучение и ожидаемые роли исчезают. Именно это случилось с одним пациентом, который преуспевал в одном из ведущих колледжей Лиги плюща, пока не настал последний семестр обучения, когда он закончил свою курсовую работу и не мог заставить себя сдать её.

Философия Йеллоубрик такова, что с молодыми людьми не нужно нянчиться или спасать их, они сами должны преодолевать эти трудности. В четырёхэтажном многоквартирном доме, резиденции Йеллоубрик, владельцем которого является Вайнер, одновременного могут проживать до 16 пациентов. Они живут в больших, солнечных, роскошно обставленных квартирах, группами по три-четыре человека, а «под рукой» всегда находятся сотрудники учреждения, которые учат их делать покупки, готовить, убирать, панировать, принимать обязательства и не опаздывать.

Вайнер разрешил мне поприсутствовать на ежедневном «раунде», назначенном в тот день для С., молодой женщины, которая провела в Йеллоубрик уже три месяца. Раунд — это нечто, напоминающее самое изнурительное собеседование в мире: пациентка сидит, а перед ней — её врач-адвокат и около десятка сотрудников, сидящих на расставленных по комнате диванах и креслах и обстреливающих её вопросами. С., кажется, нервничает, но довольна собой и часто сверкает огромной белозубой улыбкой. Ей 22, высокая и тощая, одета в крошечные джинсовые шорты, футболку и жилетку. Она начала разваливаться на третьем курсе колледжа, страдая от беспробудного пьянства и анорексии. Пьянство продолжалось и в течение первых нескольких недель в Йеллоубрик. Из большинства психиатрических учреждений её бы выкинули после первого же рецидива, говорит Дэйл Монро-Кук (Dale Monroe-Cook), вице-президент по клиническим операциям. «Мы же наоборот — хотим, чтобы поведение развернулось, и чтобы мы присутствовали в этот критический момент, чтобы работать с этим поведением и помочь молодому человеку перейти во взрослую жизнь к большей независимости».

Персонал Йеллоубрик позволил С. столкнуться со своими бесами лицом к лицу и решить, как с ними бороться. После пяти рецидивов С. попросила сотрудников забрать её паспорт, чтобы она не могла купить алкоголь. В конце концов, она решила начать посещать собрания «Анонимных алкоголиков».

На своём раунде в июне С. смогла сообщить, что не пила уже 30 дней. Жена Джесси Вайнера, Лора Вайнер, штатный психолог, начала ей аплодировать, но больше никто не поддержал. «Мы стараемся быть очень осторожными», — объясняет С. Гэри Журавски (Gary Zurawski), социальный работник, специализирующийся на наркомании. «Мы не знаем, следует ли поздравлять вас слишком часто». Сотрудники хотят, чтобы у молодой женщины сохранилась мотивация улучшать свою жизнь ради собственного блага, а не ради чьей-то похвалы.

С. спокойно восприняла разговор об аплодисментах и сообщила персоналу ещё одну хорошую новость: через два дня она заканчивает колледж. По расписанию.

Двадцатилетние — это стволовые клетки человеческого развития, плюрипотентный момент, когда возможен любой из нескольких результатов. Решения и действия, предпринимаемые в это время, имеют долгосрочные последствия. Третий десяток жизни — это время, когда большинство людей получают почти всё своё формальное образование, встречают будущих супруг/супругов и друзей на всю жизнь и начинают карьеру, которой будут заниматься в течение многих лет. Это время, когда происходят приключения, эксперименты, путешествия и отношения, сопровождаемые такой дикой страстью, которой больше никогда не будет.

Означает ли это, что мы должны позволять двадцатилетним блуждать, или даже поощрять их блуждания, прежде чем они остепенятся? Этот вопрос мучает многих родителей. Преимущества задержки легко заметны. Времени для взрослой жизни и сопутствующих обязательств хватит, так что, может быть, если дети будут подольше выбирать своих спутников и свою карьеру, они сделают меньше ошибок и их жизнь будет счастливее? Но так же легко заметны и недостатки. По мере того, как к «ранним взрослым» подкрадывается пора остепениться, для остальных ситуация может принять неблагоприятный оборот. Родители помогают оплачивать счета, на которые не рассчитывали, а общественные институты ощущают нехватку молодых людей, которые бы способствовали их росту и развитию. Безусловно, рецессия всё усложняет, и даже если бы все двадцатилетние отказались от «отсрочки» от взрослости и стали бы действовать как взрослые, вряд ли всем хватило работы. Так что мы оказались в странном положении: разрешить молодым и дальше изучать и исследовать или прекратить их содержание и велеть найти хоть что-нибудь, чтобы заработать на кусок хлеба и начать собственную жизнь.

Арне предлагает выбрать нечто среднее. «Жизнь молодого американца сегодня — это интерес и неопределённость, широкие возможности и путаница, новые свободы и новые страхи», — пишет он в «Ранней взрослости». Во время передышки, которая предоставляется им от безостановочных, часто утомительных и удручающих обязанностей, «молодые люди на этапе ранней взрослости развивают навыки, необходимые им для повседневной жизни, стараются лучше понять, кто они и чего хотят, и приступить к созданию фундамента своей взрослой жизни». Если это действительно так, если более длинная дорога к взрослости действительно ведёт к более глубоким и правильным решениям, то и правда стоит подождать, чтобы увидеть проницательное, чуткое, вдумчивое, содержательное, отлаженное и самореализованное поколение взрослых, каким видит его Арне.

Если бы весь человеческий вид был одним индивидуумом, то его уже давно бы признали сумасшедшим. И сумасшествие это заключалось бы не в злобе и мраке человеческого разума — хотя, это место может быть действительно темным и бушующим. И уж точно не в исключительной доброте того же разума — настолько возвышенной, что мы называем это «душой». Помешательство заключалось бы в том, что оба этих качества — дикость и великолепие, могут существовать в одном человеке и, зачастую, в один и тот же момент.

Мы можем быть невероятно добрыми. Мы заботимся друг о друге, любим друг друга, тоскуем друг по другу. С тех пор, как наука научила нас — мы с готовностью вырываем органы из своих тел и отдаем их друг другу. И вместе с этим зверски убиваем друг друга. Последние 15 лет человеческой истории в масштабах времени подобны тем субатомным частицам, которые появляются в ускорителях и исчезают за триллионную долю секунды, но за это мимолетное мгновение нас постигло бессчетное количество ужасных событий -Могадишо, Руанда, Чечня, Дарфур, Беслан, Багдад, Пакистан, Лондон, Мадрид, Ливан, Израиль, Нью-Йорк, Абу-Грейб, Оклахома-Сити, амская школа в Пенсильвании — все эти преступления были совершены высшим, умнейшим и самым принципиальным видом, который произвела планета. И тот факт, что мы одновременно являемся самым низким, жестоким и кровавым видом — наш позор, и наш парадокс.

Чем глубже наука погружается в нижние слои поведения, тем труднее становится тешить свое самолюбие по поводу того, что мы являемся уникальными созданиями на Земле. Мы — единственный вид, у которого есть язык, говорили мы себе, пока гориллы и шимпанзе не освоили язык жестов. Тогда, мы — единственные, кто пользуется инструментами. Но это если не считать выдр, которые разбивают моллюсков при помощи камней, или обезьян, которые используют листья растений, чтобы ловить термитов.

Тогда, высокоразвитое чувство нравственности — вот, что отличает или должно отличать нас. Основное понимание того, что есть хорошо и плохо, правильно и неправильно, и что значит страдать не только от собственной боли — это может почувствовать любое существо с рудиментарной нервной системой — но и от боли окружающих. Это качество представляет собой чистый экстракт того — что значит быть человеком. Но почему этот экстракт так часто портится — не может сказать никто.

Идея нравственности может быть трудной для понимания, но мы быстро схватываем. Школьник узнает, что в классе есть нельзя, потому что так сказал учитель. Если запрет будет снят, и есть разрешат, то ребенок с удовольствием подчинится. Но если тот же учитель скажет, что можно столкнуть со стула другого ученика, ребенок засомневается. «Он скажет: «Нет, учитель не должен так говорить», рассказывает психолог Майкл Шульман (Michael Schulman) — один из авторов книги «Воспитание нравственности у детей». В обоих случаях кто-то научил ребенка этому правилу, но правило, касающееся толкания, обладает некой «прилипчивостью», и не отлипает, даже когда какое-то авторитетное лицо поощряет это. В этом и состоит разница между нравственностью и социальными устоями. Шульман и его коллеги полагают, что дети чувствуют это от рождения.

Конечно, ребенок может кого-нибудь ударить и не ощущать по этому поводу особого беспокойства — если его не поймают. То же самое касается и людей, которые воруют, или деспотов, которые убивают. «Нравственные суждения у всех людей достаточно единообразны», говорит Марк Хозер (Marc Hauser) — профессор Гарвардского университета и автор книги «Нравственный разум». «Нравственное поведение, однако, расходится во все стороны». Правила, которые мы знаем, и даже те, которые мы чувствуем интуитивно — это не всегда те правила, которым мы следуем.

Откуда берутся эти интуитивные ощущения? И почему мы так редко подчиняемся им? Ученые пока не нашли ответа на этот вопрос, но это не мешает им продолжать поиски. Кое-какие подсказки дало сканирование мозга. Еще больше подсказок было получено в процессе изучения животных и племенного поведения. Ничто из этого не может заставить нас вести себя лучше, по крайней мере — не сразу. Но может помочь нам понять самих себя — маленький, но важный шаг вверх.

Нравственный примат

Основным фундаментом нравственности является сочувствие — понимание того, что если это причиняет боль мне, то оно причинит боль и тебе. И человек — не исключение, другие виды тоже обладают этим качеством.

Совсем не удивительно, что животные — существа гораздо менее сложные, чем мы — демонстрируют черту, требующую такой щедрости духа, как сочувствие. Особенно, если вы считаете, что дух тут не причем. Бихевиористы часто сводят то, что мы называем сочувствием, к некой торговле, известной как реципрокный альтруизм. Услуга, оказанная сегодня — поделился пищей, приютил — вернется в виде ответной услуги завтра. Если колония животных успешно практикует тактику взаимных уступок, то она будет процветать.

Но даже у животных происходит нечто более сложное. Одно из первых и самых ярких наблюдений сочувствия у животных было сделано в первой половине 20 века русским приматологом Надеждой Котс, которая занималась изучением познания у животных и растила у себя дома молодого шимпанзе. Когда он забирался на крышу дома, то обычные способы заставить его спустится — звать, ругать, предлагать пищу — редко давали нужный результат. Но если Котс садилась и притворялась, что плачет, обезьяна сразу же спускалась. «Он бегает вокруг меня, как будто ищет обидчика», писала она. «Он осторожно берет мой подбородок в свою ладонь… как бы, пытаясь понять, что происходит».

Вам не придется возвращаться в начало прошлого века, чтобы встретить подобные примеры. История с гориллой по имени Binta Jua тронула даже циников: в 1996 г. она спасла 3-летнего мальчика, который упал в ее вольер в зоопарке. Нежно покачивая ребенка на руках, горилла отнесла его к двери и передала дрессировщикам. «Способность к сочувствию многослойна», говорит приматолог из университета Эмори Франс де-Вааль (Frans de Waal) — автор книги «Наш внутренний примат». «У нас и у многих животных общее ядро», утверждает он.

Измерить сопереживание у животных напрямую — невозможно, но с людьми — другое дело. Хозер рассказывает про один эксперимент, в ходе которого супругам и неженатым парам причинялась слабая боль, при этом их мозг сканировался методом функционального магнитного резонанса. Каждый раз, перед тем как подавать болезненный импульс, участники эксперимента получали предупреждение, и их мозг оживлялся определенным образом, сигнализируя о легкой угрозе. Затем им сказали, что они не будут получать болезненного импульса, а их пара — будет. Даже не видя свою пару, мозг испытуемых оживлялся точно так же, как если бы они испытывали боль сами. «Вот вам пример ситуации «Я чувствую твою боль», говорит Хозер.

Когда угроза усложняется, мозг начинает работать активнее. Трамвайная дилемма — любимая ситуация тех, кто изучает нравственность: вы стоите возле рельсов в то время как потерявший управление вагон несется прямиком на пятерых, ничего не подозревающих людей. Поблизости находится рычаг, с помощью которого вы можете отвести вагон в сторону. Вы это сделаете? Конечно. Вы без усилий спасли пять жизней. Теперь давайте представим, что на боковых путях стоит один, ничего не подозревающий человек. Теперь счет нравственности составляет 5:1. Вы бы смогли убить его, чтобы спасти остальных? А что, если бы этот невинный человек стоял на мосту над дорогой, и вам бы пришлось столкнуть его на рельсы, чтобы остановить поезд?

Предложите эту задачу людям, находящимся в камере функциональной магнито-резонансной томографии, и графики сканирования придут в беспорядок. Появление рычага, позволяющего пустить поезд на одного человека вместо пяти, повышает активность в дорсолатеральной предлобной коре головного мозга — место, в котором принимаются холодные и расчетливые решения. Усложните ситуацию, введя в нее невинную жертву, и увидите, как оживится медиальная лобная кора головного мозга — зона, связанная с эмоциями. Когда две зоны вступают в схватку, мы принимаем иррациональные решения. В недавнем эксперименте испытуемым предложили трамвайную задачу, и 85% из них сказали, что не станут сталкивать невинного человека на рельсы, даже зная, что посылают пятерых других на гипотетическую смерть. «Что происходит у нас в головах?», спрашивает Джошуа Грин (Joshua Greene) — доцент психологии Гарвардского университета. «Почему в одном случае мы согласны обменять одну жизнь на пять, а в другом — нет?».

Как мы остаемся хорошими

Наличие нравственной программы не означает нравственное поведение. Что-то же должно запустить эту программу и правильно ее настроить, и это «что-то» — общество. Хозер считает, что мы все являемся носителями так называемой нравственной грамматики — этический эквивалент базовой способности к речи, которую, как полагают многие лингвисты, мы имеем с рождения. Но точно так же, как синтаксис ничего не представляет из себя, если на его основе не строятся слова, так и ощущение правильного и неправильного не имеет смысла, пока кто-нибудь не научит вас применять его.

Учат нас этому окружающие, и часто делают это очень неплохо. Однако опять — не люди выдумали такую систему воспитания. В голландском зоопарке Arnhem Zoo де-Валь был поражен тем, как энергично приматы насаждали групповые нормы, когда как-то вечером служители зоопарка позвали шимпанзе на ужин. В зоопарке было правило, что никто не преступает к еде, пока не соберется вся группа целиком, но два подростка решили поупрямиться, и не хотели входить в здание. За те несколько часов, которые потребовались, чтобы заманить их внутрь, настроение голодного сообщества ухудшилось. Той ночью служители положили правонарушителей спать в отдельном месте — нечто вроде средства защиты от мстителей. Но на следующий день подростки гуляли сами по себе, и группа ясно выразила свои чувства, хорошенько избив их. Тем вечером наказанные шимпанзе пришли на ужин первыми. У животных есть то, что де-Валь называет «моральными обязательствами» — правилами, которым должна следовать вся группа, и они эти правила насаждают.

Человеческое общество насаждает свои обязательства, и в разных культурах они могут в корне отличаться. Возьмем, к примеру, правила доброго самаритянина, согласно которым прохожий должен помочь человеку в беде. Наш вид имеет очень противоречивое понятие о том, когда мы должны помогать кому-то другому, а когда — не должны. А основное правило заключается в следующем: помогай близким, и игнорируй тех, кто далеко. Отчасти, так сложилось потому, что затруднительное положение человека, которого мы видим, всегда ощущается более по-настоящему, чем чьи-то проблемы, о которых нам просто рассказывают. Другая часть вопроса восходит к временам, когда благополучие своего племени было необходимо для нашего собственного выживания, а благополучие противостоящего племени не только не имело значения, но и могло представлять угрозу.

В 21 веке остатки этой первобытной дихотомии все еще сохраняются в нас, и именно они побуждают нас к тому, чтобы сделать шаг и помочь жертве хулиганства, или, как в случае с Уэсли Отри (Wesley Autrey) — так называемым нью-йоркским добрым самаритянином подземки — прыгнуть на рельсы перед надвигающимся поездом, чтобы спасти больного незнакомца, но они позволяют нам отклонить мысль о том, чтобы внести свой скромный вклад в помощь народу Дарфура. «Мысль о спасении жизни незнакомца на другом конце света, при помощи небольшого материального пожертвования — это ситуация, к которой наш социальный мозг не готов», говорит Грин.

Во многих странах мира не требуют, чтобы вы помогали незнакомцам, но во Франции и кое-где еще вступили в силу законы, согласно которым прохожий, не оказавший, по крайней мере, личной и непосредственной помощи, считается преступником. Во многих штатах США существует разграничение между действием и бездействием. «Во Франции с этим различием покончено», говорит Хозер.

Вам не нужно государство, чтобы создавать нравственные нормы. В группе они тоже создаются. Изгнание является одним из наиболее мощных инструментов для насаждения моральных принципов в группе. Если членство в племени обеспечивает вас пищей, семьей и защитой от хищников, то изгнание может стать действительно ужасным поворотом в вашей жизни. Представители различных религий — католики, меннониты и свидетели Иеговы, практикуют собственные виды изгнания, называя их отлучением или исключением. Неугодных членов исключают из клубов, социальных групп и общин, а в армии США угроза увольнения применяется в качестве дисциплинарного инструмента, и при этом наказание может характеризоваться как «увольнение без почестей и привилегий» — еще сильнее зачерняя метку, которую бывший военнослужащий будет нести до конца жизни.

Иногда изгнание происходит самопроизвольно, когда общество испытывает неприязнь к поступкам одного члена. Оправдание  О. Дж. Симпсона в 1995 г. возмутило людей, и существенно обогатило нравственную историю вокруг него, так как вся культура целиком повернулась к нему спиной: ему отказывали в приеме на работу, его исключили из загородного клуба, его не обслуживали в ресторане. В ноябре его бывший издатель, которую уволили в связи с роковой попыткой выпустить книгу о тех убийствах, подала в суд на своего бывшего работодателя, заявив, что ее «изгнали» и «унизили». Именно это и произошло, и ее бывшие боссы вполне могли бы это подтвердить.

«Люди были маленькими, беззащитными и уязвимыми перед хищниками», говорит Барбара Дж. Кинг (Barbara J. King) — биолог-антрополог колледжа Уильяма и Мэри (College of William and Mary) и автор книги «Эволюционирующий Бог». «Для нас было важно избегать изгнания».

Почему мы становимся плохими

При наличии такого избытка нравственных систем, заставляющих нас сдерживаться, почему мы так часто срываемся? Иногда мы просто ничего не можем с собой поделать, как будто страдаем клиническим безумием, и наше поведение выскальзывает из тисков здравого смысла. Уголовные суды неохотно признают подобное сумасшествие в качестве оправдания, требуя серьезной несостоятельности, когда подсудимый даже не осознает, что совершенное им преступление было чем-то неправильным. Это — очень высокая планка, она и удерживает всех, кроме нескольких от попыток продемонстрировать настоящее нравственное бесчувствие.

Другое дело — хладнокровный и осторожный серийный убийца, который осознает преступность своих поступков, но продолжает их совершать. Равнодушие этих поступков заставляет нейробиологов вспомнить случай с Финеасом Гейджем — железнодорожным рабочим из Вермонта, которому в 1848 г. в результате взрыва, в голову воткнулась шпалоподбойка и прошла через предлобную кору головного мозга. Это невероятно, но он выжил, однако его поведение совершенным образом переменилось — он стал бесстрастным и безразличным, но никогда не совершал преступлений. С тех пор ученые начали искать корни серийного убийцы в физическом состоянии мозга.

В поисках ответов помогла статья, опубликованная в прошлом году в журнале «NeuroImage». В рамках исследования, проводимого Государственным Институтом Психического Здоровья, ученые просканировали мозг у 20 здоровых добровольцев, наблюдая за их реакцией на предлагаемые им законные и незаконные ситуации. Активность, ближе всего совпадающая с гипотетическими преступлениями — нарастающая и понижающаяся в зависимости от тяжести ситуации, происходила в мозжечковой миндалине — глубокой структуре, помогающей нам понимать связь между преступлением и наказанием. Как и в ситуации с троллейбусом, активность также происходила в лобной коре головного мозга. Тот факт, что испытуемые не обладали социопатическими наклонностями, несколько снижает ценность этого открытия. Но, зная, как работает мозг, когда все хорошо, мы можем попробовать разобраться — где искать, когда что-то срывается.

К счастью, подавляющее большинство никогда не выходит за пределы нравственности так далеко, как это делают серийные убийцы, но в меньших масштабах это случается и с нами. Самое большое испытание нам выпадает не тогда, когда нас призывают к достойному поведению в семье, сообществе или на работе, а когда нам приходится применять такую же моральную заботу по отношению к людям вне нашего племени.

Понятие слова «иной» с трудом дается Гомо-сапиенс. Социобиологию критикуют как одну из самых упрощенных наук, называющую поведение всех живых существ, включая людей, ничем иным, как стремлением передать следующему поколению как можно больше генов. В этом есть смысл, и всем существам можно простить то, что они предпочитают представителей своего стада всем остальным. Но такое предубеждение быстро «чернеет».

Шульман — психолог и писатель, работает в исправительном учреждении для малолетних преступников в г. Йонкерс, штат Нью-Йорк. Как-то раз он был поражен волной негодования, пронесшейся по учреждению, когда его обитатели узнали, что трое мальчиков ограбили на улице пожилую женщину. «Я бы не стал грабить старушку. Это могла быть моя бабушка», сказал один из них. Когда Шульман спросил, кого можно грабить, тот мальчик ответил: «Китайского курьера». Шульман объясняет это так: «Они могут сопереживать пожилой женщине. Но что касается китайского курьера — он для них чужой, как в прямом, так и в переносном смысле».

Подобное жесткое разделение на своих и чужих наблюдается повсюду — возьмем, к примеру, гангстеров, которые совершают беспорядочные убийства, но восторженно говорят о своей «семье». Самое ужасное воплощение это разделение получает в войнах, в которых дегуманизация противника является необходимым элементом, и без него вся эта резня не состоится. Написаны тома о том, что происходит с коллективным разумом в местах подобных нацистской Германии или рушащейся Югославии. Мы не сможем усадить на диван психиатра и обследовать убийц вроде Адольфа Гитлера или Слободана Милошевича, но мы можем понять — какие ксенофобные струны они затронули в своем народе.

«Югославия служит отличным современным примером манипулирования племенными чувствами с целью организации массовых убийств», говорит Джонатан Хайдт (Jonathan Haidt) — доцент психологии университета штата Виржиния. «Это также наблюдалось в Руанде и нацистской Германии. Во многих случаях геноцида присутствует некий торговец нравственностью, эксплуатирующий трайбализм в злых целях».

Это, конечно, не снимает ответственности с последователей таких лидеров — чем лихо оперировали обвинители во время Нюрнбергского процесса, и что во время второй мировой войны продемонстрировали смелые люди, укрывающие евреев или отказывающиеся убивать своих собратьев-суннитов, даже если приказ исходил от лидера народного ополчения.

Для столь неидеальных существ, коими мы являемся, нравственность может оказаться самой неприступной горой эволюции. Отстоящие большие пальцы и крупный мозг дали нам инструменты для господствования на планете, но мудрость приходит не так быстро, как физическое совершенствование. В будущем нас наверняка ожидает много крови и жестокости, прежде чем мы станем полностью цивилизованными. Остается лишь надеяться, и, пожалуй, это – не пустая надежда, что битв будет меньше, чем в прошлом.

«Одна смерть — трагедия. Миллион смертей — статистика.»
Спортакус (герой детского телешоу)

(Вообще-то, насколько я знаю, эти слова принадлежат тов. Сталину… Видимо, это какой-то прикол.) Это слегка изменённая фраза из романа Ремарка “Черный обелиск” (1956) [wikiquote]

Как обезьяны связаны с войной, гнетом, преступлениями, расизмом и даже спамом по электронной почте? Как только мы окажемся внутри обезьяньей сферы, вам сразу станет понятно, откуда берется вся эта тупая жестокость в мире.

«Что это за обезьянья сфера?»

Для начала представьте обезьяну. Обезьяну, переодетую в пирата, если хотите. Мы назовем ее — «Слэппи».

Представьте, что Слэппи является вашим домашним животным. Придумайте для него какую-нибудь индивидуальность. Возможно, вы вместе участвуете в каких-то небольших пиратских приключениях или даже вступили в группу по борьбе с преступностью. Подумайте, как сильно вы расстроитесь, если Слэппи умрет.

Теперь представьте, что у вас появились еще четыре обезьяны. Назовем их Тито, Бабблс, Марсель и Говномет (ShitTosser). Придумайте для каждого из них индивидуальные черты характера. Один может быть агрессивным, другой — нежным, третий — тихим и спокойным, а четвертый просто все время кидается дерьмом. Но все они являются вашими друзьями.

Теперь представьте сотню обезьян.

Уже стало посложнее, да? Так сколько же обезьян должно у вас быть, чтобы вы стали забывать их клички? Когда наступит тот момент, что все ваши любимые обезьянки превратятся в безликое море обезьян? Даже несмотря на то, что каждая из них во всех отношениях будет такой же, как Слэппи, существует определенный момент, когда вам уже будет наплевать, если одна из них умрет.

Так сколько понадобиться обезьян, чтобы это перестало вас волновать? Это не риторический вопрос, мы знаем точную цифру.

«Так что, вся эта тема — это твой крестовый поход против перенаселенности обезьян? Я просто кастрирую свою обезьянку, вот и все!»

Хм, нет. Сейчас все станет ясно.

Понимаете, люди, изучающие обезьян, провели определенное исследование, и обнаружили, что размер мозга обезьян определяет размер тех групп, что они формируют. Чем больше мозг, тем больше те небольшие сообщества, которые они образуют.

Они изучили столько обезьяньих мозгов, что поняли, что могли взять мозг любого существа, который они раньше не видели, и по его виду точно определить какого размера племена они образуют.

Большинство обезьян вращаются в группах по 50 особей или около того. Но кто-то подсунул им некий мозг покрупнее, и они определили, что идеальный размер группы или сообщества для этого животного составляет 150 особей.

Это, конечно же, был человеческий мозг, который, наверное, принадлежал какому-нибудь бомжу, пойманному на улице.

«И что, это и есть твоя новость? Что Бог создал людей, как высокобюджетный сиквел обезьян? Кто этого не знал?»

На самом деле все гораздо глубже. Рассмотрим пример.

Известный диктор Тим Рассерт в своей книге «Большой Расс и я» (имея в виду постоянно прерывающийся роман с актером Расселом Кроу) рассказывает очаровательную историю про своего отца, который тратил по полчаса на то, чтобы аккуратно сложить в коробку осколки разбившегося стекла, прежде чем отнести их в мусорку. Зачем? Затем, что «Мусорщик может порезаться».

То, что это расценивается как необычный поступок, как раз иллюстрирует мою обезьянью мысль. Никто из нас особо не беспокоится о благополучии мусорщика, несмотря на то, что он играет важную роль в том, что нам не приходится жить в пещере, вырубленной в горе из нашей собственной грязи. Как правило, мы вообще не задумываемся о его безопасности или удобстве, а если и задумываемся, то совсем не так, как если бы речь шла о нашем лучшем друге, жене, подруге или даже о собаке.

Люди выбрасывают полупустые бутылки со средством для чистки водопровода, ни на секунду не задумываясь о том, что произойдет, если эта жидкость попадет мусорщику в глаза. Почему? Потому что он существует за пределами нашей обезьяньей сферы.

«Опять это слово…»

Обезьянья сфера — это группа людей, которых мы можем воспринять своими обезьяньими мозгами как людей. Если эти ученые, изучающие обезьян, по-обезьяньему правы, то значит, что физически невозможно, если их число намного превышает 150.

У многих из нас просто нет места в нашей обезьяньей сфере для доброжелательного работника санитарно-гигиенической службы квартала. Поэтому мы и не думаем о нем как о человеке. Мы воспринимаем его как вещь, которая делает так, чтобы мусор исчез.

Даже если вы вдруг знаете и любите своего мусорщика, то так или иначе у нас у всех есть границы нашей сферы обезьяньих интересов. Так устроены наши мозги. У каждого есть определенный круг людей, которых мы воспринимаем как таковых. Обычно — это наши друзья, члены семьи и соседи. Ну, может, еще кое-какие одноклассники или коллеги, или те, с кем мы ходим в церковь, или состоим в обществе суицидального культа.

Те, кто находится за пределами этой основной группы из пары десятков человек — для нас не люди. Какие-то одномерные простейшие фигуры.

Помните, как будучи ребенком, вы первый раз встретили своих школьных учителей за пределами класса? Может быть, вы увидели Мисс Пакерсон в закусочной Taco Bell, поедающую пюре из черной фасоли через соломинку или директора школы, выходящего из секс-шопа. Помните то сюрреалистическое чувство, которое охватывало вас, когда вы видели, что у этих людей есть жизнь и за пределами класса?

Я имею в виду, что они не люди, а — учителя.

«Ну и что это меняет?»

Немногое. Это — лишь одна из причин, по которой общество не работает.

Смотрите, что получается: что расстроит вас больше — смерть лучшего друга или гибель десятка детей из-за того, что их автобус столкнулся с грузовиком, перевозящим пчел-убийц? Что потрясет вас сильнее — смерть матери или новости по ТВ о том, что 15 000 человек погибли в результате землетрясения в Иране?

Все они люди, и все одинаково мертвы. Но чем ближе они к нашей обезьяньей сфере, тем больше значат для нас. Так же, как ваша смерть не будет значить ничего для китайцев или, если уж на то пошло, практически для любого, находящегося приблизительно в 30 метрах от того места, где вы сейчас сидите.

«Почему я должен переживать из-за них? Я даже не знаю этих людей!»

- Я завалил пару копов. Ты убивал кого-нибудь?
- Несколько копов.
- А людей?
- Нет. Только копов.
Мистер Розовыйи Мистер Белый
“Бешенные псы” (1992)

Вот именно. Это настолько укоренилось в нас, что даже предложение о том, что их смерти следует принимать так же близко, как смерть лучшего друга, звучит нелепо. В нас заложена двойная мораль — для людей внутри нашей обезьяньей сферы, и для 99,999% остального населения планеты, которое находится вне ее.

Подумайте об этом в следующий раз, когда что-нибудь разозлит вас во время поездки на машине, и вы начнете показывать средний палец и, высунув голову из окна, орать «НАУЧИСЬ ЕЗДИТЬ, ДОЛБОЕБ!». Попробуйте представить такое же поведение в небольшой группе: предположим, вы стоите в лифте вместе с двумя друзьями и коллегой, и один из друзей собирается нажать на кнопку, но случайно нажимает не туда, и вы наклоняетесь к его уху, чтобы проорать «НАУЧИСЬ НАЖИМАТЬ НА КНОПКИ, ДЕРЬМА КУСОК!».

Они бы подумали, что вы сошли с ума. Однако, мы все немного сходим с ума, когда оказываемся в группе крупнее, чем обезьянья сфера. Вот почему вы ощущаете это странное чувство анонимной непобедимости, когда сидите в большой толпе и выкрикиваете в сторону футболиста проклятия, которые никогда бы не осмелились сказать ему в лицо.

«Вообще-то, я хорошо отношусь к незнакомцам. Может, это просто ты такой урод?»

Конечно, вы не стараетесь изо всех сил, чтобы плохо относиться к незнакомцам. Относиться плохо к бродячим собакам вы не стараетесь тоже.

Проблема в том, что со временем для удовлетворения ваших потребностей, или потребностей кого-либо из вашей обезьяньей сферы понадобится поиметь кого-нибудь вне ее (даже если эта потребность заключается в том, чтобы спустить пар посредством непомерных оскорблений). Вот почему многие даже и не думают о том, чтобы стащить деньги из кармана старушки, живущей по соседству, но будут не против того, чтобы воровать трансляции кабельного ТВ, устроить сомнительное освобождение от налогов или тихонько порадоваться, если с них забудут взять деньги за что-нибудь в ресторане.

Вы можете составить список обоснований этому такой длины, что его можно будет обернуть вокруг Земли, но настоящая причина кроется в том, что в наших обезьяньих мозгах та старушка — это человек, а компания кабельного ТВ — это большая, холодная, безликая машина. Хотя на самом деле эта компания — ничто иное, как группа людей, абсолютно таких же, как старушка. И мы редко задумываемся о том, что в этой компании могут работать такие же старушки, и что если объем ворованных трансляций достигнет определенной величины, то они потеряют работу.

Кстати, именно это является одной их самых остроумных находок крупных религий. Те, кто их писал в старые времена, знали, что незнакомцев поиметь легче, поэтому они учат нас тому, чтобы мы получили личный образ бога в своей голове, который говорит: «Неважно, кому вы причиняете боль — на самом деле вы причиняете ее мне. И я могу раздавить вас как виноград». Согласитесь, что если они и не писали эти слова по вдохновению от Всемогущего, то, по крайней мере, понимали идею обезьяньей сферы.

Это повсюду. Стоит понять эту концепцию, и вы станете замечать примеры вокруг себя. Вы будете в изумлении ходить по улицам, как Роди Пайпер, когда он надевал свои очки в фильме «Они живут».

Но погодите, все станет еще больше и еще страннее.

«То есть, ты говоришь, что эта обезьянья фигня управляет всем миром? Кстати, „Они живут“ — отстой»

Включите радио. Послушайте, как консерваторы говорят о «правительстве. Как будто это какой-то огромный, затаившийся дракон, готовый сожрать вас вместе с вашей зарплатой. Неважно, что правительство состоит из людей, и что деньги, которые они получают, идут в карманы людей. Радиоведущий Раш Лимбоу (Rush Limbaugh) известен тем, что в ресторанах дает чаевые в размере 50% от стоимости заказа, но может разразиться тирадой в прямом эфире, если «правительство» вычтет хотя бы половину этой суммы из его зарплаты. И это несмотря на то, что эти деньги направляются в помощь той самой одинокой мамаше, которой он без проблем дает чаевые, как официантке.

Теперь переключите на передачу либералов и послушайте, как они описывают многонациональные корпорации такими же адскими терминами — «злая темная сила», которая изрыгает дым, отравляет воду и порабощает человечество. Странно получается — скажем, какой-нибудь мужичок, который сам у себя в подвале мастерит детские игрушки и продает их — милый человек, который любит приносить людям радость на Рождество; а большая корпорация по производству игрушек (которая приносит миллионы игрушек детям на Рождество) — бесчеловечная жадная машина для перемолки душ. А если этот добрый мастер-игродел сделает достаточное количество игрушек, наймет достаточно людей и расширит свое дело до достаточного количества мастерских, то мы перестанем видеть в них мастерские по производству игрушек, и они превратятся в огненные фабрики орков из Мордора.

А если вы подумали: «Просто эти ведущие ток-шоу — кучка эгоистичных трепачей», то значит, вы сделали это снова: превратили реальных людей в персонажей мультфильма. И это неудивительно : вы делаете так практически со всеми шестью миллиардами за пределами вашей обезьяньей сферы.

«Так что, я должен начать беспокоится о шести миллиардах незнакомцев? Это невозможно!»

Правильно, это — невозможно. В том-то все и дело.

Поймите, что для них так же невозможно беспокоится о вас.

Поэтому они могут украсть ваш магнитофон или разрушить ваш дом, или понизить зарплату, или поднять налоги, или разбомбить офис, или завалить ваш компьютер спамом, рекламирующим диеты и средства для увеличения пениса, (которые не помогают) и они это знают. Вы находитесь вне их обезьяньей сферы. В их уме вы представляете собой лишь размытую фигуру с карманами, набитыми деньгами, которые нужно забрать.

Подумайте об Осаме бен Ладене. Кого вы представили? Человека в камуфляже, прячущегося в пещере и придумывающего самоубийственные задания? Или человека, который испытывает чувство голода, и у которого есть любимое блюдо, который в детстве был страстно влюблен в одну девочку, и который страдает грибковым заболеванием ног и хроническими головными болями, у которого по утрам встает член, и который любит волейбол?

Возможно, это вас задело. Вы думаете, что я пытаюсь вызвать в вас сочувствие к этому кровожадному ублюдку. Не правда ли, странно, что простое знание случайных человеческих фактов о нем сразу же затронуло ваши струны сочувствия? Он приближается к вашей обезьяньей сфере и обретает дополнительные измерения.

Правда в том, что бен Ладен мечтает о пуле в своем черепе так же, как какой-нибудь дурацкий четырехцветный персонаж на футболке деревенщины. И чтобы понять таких людей, необходимо осознать, что мы — рисунки на их футболках.

«То есть, этими обезьянами ты хочешь сказать, что все мы — кучка бен Ладенов?»

Типа того.

Послушайте бесконечные разговоры какого-нибудь 16-летнего подростка, который получил свою первую работу, о том, как его начальник имеет его, а правительство имеет его еще больше («Какой страховой взнос?!?!?!» — вопит он, едва посмотрев на свой первый зарплатный чек).

Потом последите за этим же подростком на работе — как он кидает котлету для гамбургера на пол, поднимает, шлепает ее на булочку и подает клиенту.

В этом одном брошенном на пол гамбургере есть все, что ему нужно, чтобы понять этих злых политиков и начальников. Они видят его точно так же, как он видит клиентов, стоящих в очереди у раздачи. То есть — практически не видят.

В обоих случаях, все, что имеет значение для парня, готовящего гамбургер, и для парня, управляющего нефтяной корпорацией Exxon — это доработать до конца недели и получить платежный чек. И ни единой мысли о реальном человеческом несчастье, которое распространяется, если делать это дерьмово (когда-нибудь получали пищевое отравление так, что кажется, желудок выскочит через рот?). Такое количество клиентов и подчиненных просто не поместится в сферу.

Паренек станет возражать, что, мол, не может заботиться о клиентах за минимальную зарплату. Но суть в том, что если человек не сочувствует таким же, как он за $6,00 в час, то он не будет сочувствовать и за $600 000 в год.

Или, если посмотреть на это с другой стороны, если нам позволяется быть безразличными к массам и даже чувствовать на них обиду за $6,00 в час, то представьте, насколько злым позволяется быть какому-нибудь пакистанцу, который зарабатывает около шести долларов в неделю.

«Ты употребил слово „обезьяна“ уже более 50 раз, но вряд ли к людям можно применить те же принципы. Мы летали на луну. Пусть твои обезьяны сделают то же самое»

Неважно. Это лишь вопрос степени.

Легендарный обезьяновед Чарльз Дарвин и его помощник Jeje (произносится «хейхей») Santiago не просто так пришли к выводу, что шимпанзе являются нашими эволюционными родственниками. Несмотря на всю нашу сложность (сравните наши продвинутые канализационные установки с тем, как шимпанзе приходится метать свои фекалии голыми руками), неизбежная правда заключается в том, что наше ментальное «железо» точно так же ограничено.

Основная разница лишь в том, что обезьяны довольствуются малыми группами и редко взаимодействуют с теми, кто не входит в их банду. Поэтому они редко воюют, но когда такое происходит, многим это кажется забавным. А людям нужны машины, нефть, качественные товары, японские видеоигры, всемирные сети, и, самое главное, правительства. Для эффективного поддержания всех этих вещей требуются группы, состоящие из более чем 150 человек. Таким образом, мы оказываемся в группах, более крупных, чем те, с которыми могут справиться наши примитивные мозги.

Вот тут и начинаются проблемы. Подобно хрупкой беззащитной человеческой пирамиде мы одновременно поддерживаем и обижаемся друг на друга. Мы на чем свет стоит ругаем свою обрыдшую работу в качестве безымянной детали сборочного конвейера, хотя при этом ездим на машине, которую только такой конвейер и мог произвести. Из-за этого конфликта мы злимся и вступаем в неофициальные подвальные бойцовские клубы.

Поэтому, мне кажется, Дарвин был глубоко опечален, когда повернулся к своему помощнику и посетовал: «Хейхей, мы и есть обезьяны».

«О, нет».

Если подумать, то все наше общество сформировалось вокруг границ обезьяньей сферы. Есть определенные причины, почему все наиболее «жирные» нации с самыми большими внедорожниками и самым блестящим 22-дюймовым литьем имеют некую форму представительной демократии, (когда вы голосуете за людей, которые будут за вас управлять), и, почему все из них так или иначе имеют капиталистический строй (при котором люди могут покупать собственность и оставлять себе кое-что из того, что заработали).

Демократия

Представительная демократия позволяет небольшой группе принимать все решения, в то время когда обычные люди могут думать, что они что-то делают тем людям, которые каждые пару лет ходят на избирательный пункт и дергают за рычаг (что за рычаг — не знаю, видимо у них не бумажки в урну кидают, как у нас…), который в действительности дает такой же эффект, как и ручка, регулирующая цвет тоста на вашем тостере. Мы одновременно можем думать, словно за что-то отвечаем, и иметь достаточные ограничения, чтобы не навредить, если вдруг впадем в одно из этих обезьяньих безумий с визгом и размахиванием руками. («Женщина показала сиську во время Супер-кубка! Требуем немедленно запретить сиськи и футбол!»)

С другой стороны, некоторые люди в далеком прошлом наивно полагали, что смогут усадить все эти миллионы обезьян и сказать: «Так, все идут собирать бананы, затем приносят их сюда, и мы распределим их по сложной формуле, рассчитывающей потребность в бананах! Идите и собирайте бананы на благо общества!». Эта была запутанная и нелепая катастрофа для обезьян.

Позднее человек с гораздо более реалистичными взглядами усадил обезьян и сказал: «Хотите бананов? Пусть каждый пойдет и наберет их сам себе. Я пока посплю». Этим человеком, конечно же, был немецкий философ Ганс Капитализм.

Если бы каждый собирал себе бананы и делился ими с несколькими обитателями своей обезьяньей сферы, то система процветала, даже если бы никто и не старался заставить ее процветать. Наверное, так бы сделала Айн Рэнд (Ayn Rand), если бы не была такой злобной стервой.

Затем где-то в третьем веке, французский философ Пьер «Френчи» ЛяФренч придумал расизм.

Француз

Это позволило упростить слишком сложный для обезьян мир, представив, что все люди определенной расы — это один человек, и что все они придерживаются одинаковых взглядов, имеют одинаковые манеры и вкусы в еде, одежде и музыке. Такой подход вроде как работает, если этот один человек считается нами хорошим человеком («Эти азиаты такие трудолюбивые, аккуратные и воспитанные!»). Но если этот человек воспринимается как большой мудак (француз, как ни странно), наше обезьянье счастье рушится снова.

Это не вина этого француза. Просто эти схемы управления обезьянами могут только то, что могут. Например, сегодня каждый четвертый американец страдает каким-либо психическим расстройством, как правило — депрессией. Каждый четвертый. Посмотрите баскетбол. Вполне возможно, что, как минимум, двое из этих парней психически нездоровы. Осмотритесь в своем доме, если все остальные вроде бы в порядке, то значит, — это вы.

Вас это удивляет? Вы сморите новости, и видите целый репортаж на тему эпидемии ожирения. Это беспокойство за миллионы других людей, которые слишком много едят, вываливается на ваши плечи. Что вообще вы должны предпринять по поводу привычек питания 80 миллионов человек, которых вы даже не знаете? Вы приняли жирное бремя всех этих людей вне вашей сферы, и теперь должны нести этот бесполезный груз как какое-то животное на своей спине.

«Так что же нам делать со всем этим?»

Во-первых, научитесь с подозрением относиться к простоте. Любое заявление о том, что корень проблемы прост, должно восприниматься так же, как и заявление, что корень проблемы кроется в снежном человеке. Простота и снежный человек встречаются в реальном мире практически с одинаковой частотой.

Поэтому отбросьте двоичное мышление «хорошо-плохо» или «мы-они». Проблемы не решаются при помощи остроумных слоганов и сверхупрощенных пошаговых программ.

Вам могут помочь эти простые шаги. Мы называем это планом ПОПЫТКА (T.R.Y.):

Первое. ПОЛНЫЙ ИДИОТ (TOTAL MORON). То есть, признайте тот факт, что вы -полный идиот. Мы все такие.

У вас есть такой раздражающий знакомый, который постоянно несет чушь и думает, что он прав? Так вот, есть вероятность, что для кого-то другого таким человеком являетесь вы. Поэтому возьмите объем знаний, которыми вы по вашему мнению располагаете, и уменьшите его на 99,999%, и тогда примерно представите, сколько вы знаете о том, что находится за пределами вашей обезьяньей сферы.

Второе. ПОЙМИТЕ (UNDERSTAND), что нет никаких Суперобезьян. Есть просто обезьяны. Все эти ребята в телевизоре, которые проводят воодушевляющие семинары и учат вас, как раскрыть свой потенциал, разбогатеть и стать такими же успешными как они. Знаете как они заработали свои деньги? Проводя семинары. В большинстве своем единственное, что они делают хорошо — это убеждают других, что они все делают хорошо.

Нет! Универсальный принцип идиота, указанный в пункте 1 относится и сюда тоже. Не думайте, что политики каким-то образом должны иметь иммунитет от всех этих затупов, которые допускаем мы в своей повседневной жизни, не смейтесь и не тыкайте пальцем, когда увидите видео, как какой-нибудь священник нюхает кокаин с задницы проститутки. Вот хорошее упражнение для этого: представьте своего героя — кто бы это ни был — отрубившимся на своем газоне и без штанов. Вполне возможно, что нечто подобное происходило. Даже Ганди в прошлом мог проводить время в номерах с убитыми проститутками.

И даже не думайте о том, чтобы проигнорировать совет своего наставника только из-за того, что он время от времени балуется старой доброй колумбийской конфеткой для носа. Все мы в той или иной степени лицемеры (или вы рассказали на собеседовании при приеме на работу, как однажды сказали, что заболели, чтобы провести весь день, зарабатывая очки для следующего уровня в World of Warcraft?). Не используйте пороки своих героев, как оправдание для того, чтобы распустить свои.

И в заключение, НИКОМУ НЕ ПОЗВОЛЯЙТЕ (DON’T LET ANYBODY) что-то для вас упрощать. Мир не может быть простым. Тот, кто пытается изобразить мир в виде комикса, наверняка старается использовать вас, как пешку.

Поэтому просто запомните: T-R-Y. Идите и делайте так же. Нашу книгу можно приобрести в фойе.

«Обезьяний момент», Дэвид Вонг, продано более 11 млн. экземпляров, национальный бестселлер № 1. Как получить непосредственный контроль над своей ментальной, эмоциональной, физической и финансовой судьбой!

Знаете ли вы кого-нибудь, кто нуждается в том, чтобы проводить по несколько часов в день в одиночестве? Кто любит тихие разговоры о чувствах и идеях, и может подготовить взрывную презентацию для большой аудитории, но чувствует себя неуютно в группе и неловок в светских разговорах? Кого приходится силком тащить на вечеринки, а затем он весь день выздоравливает? Кто громко ворчит, хмурится или морщится, когда к нему пристают с шутками, имея при этом самые благие намерения?

Если знаете, то говорите ли вы этому человеку, что он «слишком серьезный», или спрашиваете, в порядке ли он? Считаете его равнодушным, заносчивым и грубым? Стараетесь, во что бы то ни стало вытащить его из этого состояния?

Если вы утвердительно ответили на все эти вопросы, вполне возможно, что вы имеете дело с интровертом, и, что вы неправильно с ним обращаетесь. Ученым удалось достаточно много узнать за последние годы о привычках и требованиях интровертов. При помощи сканирования мозга они даже узнали, что интроверты обрабатывают информацию не так, как все остальные люди (я не придумываю). Если вас затрагивает этот важный вопрос, то не беспокойтесь — вы не одиноки. Интровертов много, и они составляют самую непонятую и обиженную группу населения в Америке, и, возможно, во всем мире.

Я знаю, что меня зовут Джонатан, и я интроверт.

Я отрицал это на протяжении многих лет. Я неплохо умею общаться. Я не замкнутый и не человеконенавистник. Я далеко не застенчивый. Я люблю долгие беседы, которые исследуют интимные уголки или страстные интересы. И вот, наконец, я самоопределился, и вышел к своим друзьям и коллегам. Сделав это, я почувствовал, что освободился от всех этих разрушающих непониманий и стереотипов. И теперь я решил рассказать вам то, что вы должны знать, чтобы с пониманием и поддержкой относится к интровертам, которыми могут являться члены вашей семьи, друзья или коллеги. Помните, что один из ваших знакомых, которого вы уважаете, с которым общаетесь каждый день — интроверт, и вы, вероятно, сводите его с ума. Совсем не помешает, если вы будете знать предупреждающие признаки.

Что такое интроверсия? Современное значение этой концепции пришло к нам из 1920-х годов от психолога Карла Юнга. Сегодня это понятие является неотъемлемой частью тестов на установление личности, включая широко распространенный индикатор типов личности Майерса-Бриггса. Интроверты не обязательно должны быть застенчивыми. В обществе застенчивые люди ощущают беспокойство, страх или начинают строго себя критиковать. Интроверты, как правило, не такие. Они также не являются человеконенавистниками, хотя некоторые из нас и могут повторить Сартра, сказав, что «Ад — это когда за завтраком присутствуют другие люди». Скорее всего, интроверты — это люди, которые устают от других людей.

Экстраверты заряжаются энергией от других людей, и когда остаются в одиночестве, они поникают и теряют присутствие духа. Часто кажется, что им скучно с самим собой во всех смыслах этого выражения. Оставьте экстраверта на две минуты одного, и он сразу же потянется к телефону. В противоположность им, после пары часов «общественной» активности, нам, интровертам, требуется отключиться и подзарядиться. Моя собственная формула приблизительно такова: два часа в одиночестве на каждый час общения. И это не означает замкнутость. Это не означает депрессию. Это не надо лечить. Интровертам необходимо побыть наедине со своими мыслями, чтобы восстановиться, так же как необходим сон и еда. Наш девиз: «Я хороший, ты хороший — в небольших дозах».

Многие ли люди — интроверты? На этот счет я провел тщательное исследование в виде быстрого поиска через Google, и получил ответ: около 25%. Или: менее половины. Или — мой любимый ответ — «меньшинство среди общего населения, но большинство среди одаренного населения».

Интровертов не понимают? Сплошь и рядом. Такова, как оказывается, наша доля. «Экстраверту очень трудно понять интроверта», пишут специалисты в области воспитания Jill  D. Burruss и Lisa Kaenzig. (Их же я процитировал и в предыдущем абзаце.) А интроверты легко понимают экстравертов, потому что те проводят очень много времени, стараясь понять кто они такие, в долгих и часто неизбежных диалогах с другими людьми. Они так же загадочны, как щенки. Но река течет только в одну сторону. Экстраверты имеют либо очень малое, либо вообще никакого представления об интроверсии. Они считают, что компания, а особенно компания в их лице, никогда не помешает. Они не могут представить, почему кому-то может понадобиться побыть одному; они даже обижаются, если им это сказать. Сколько я ни пытался объяснить суть вопроса экстравертам, я ни разу не почувствовал, что кто-то из них понял это по-настоящему. Они секунду послушают, а затем опять начинают орать.

Интровертов притесняют? Приходиться признать, что — да. По одной единственной причине: в политике слишком много экстравертов, потому что этой профессией могут комфортно заниматься лишь болтливые люди. Посмотрите на Джорджа Буша. Посмотрите на Билла Клинтона. Складывает такое ощущение, что они по-настоящему оживают, лишь когда находятся среди других людей. Для полноты картины в качестве примера интровертов, сделавших карьеру в политике, можно привести Калвина Кулиджа и Ричарда Никсона. За исключением Рональда Рейгана, чьи отчужденность и замкнутость, ставшие притчей во языцех, и скорее всего, указывают на глубокую интроверсионную черту характера (я читал, многие актеры являются интровертами, а многие интроверты чувствуют себя актерами, когда общаются с другими людьми), интроверты считаются неестественным явлением в политике.

Поэтому в общественной жизни господствуют экстраверты. А жаль. Если бы миром управляли интроверты, он бы, несомненно, был более спокойным, разумным и мирным местом. Говорят, что эти слова принадлежат Кулиджу: «Вы разве не знаете, что не было бы 80% всех проблем в жизни, если бы мы просто сели и успокоились?». (Говорят также, что он сказал и следующее: «Если вы ничего не скажете, вас не попросят это повторить». Единственное, что интроверт не любит сильнее чем говорить о себе, это повторять, то, что сказал.)

Обладая неуемной жаждой разговоров и внимания, экстраверты также доминируют и в общественной жизни, поэтому они стремятся обозначить ожидаемые результаты. В нашем экстравертном обществе коммуникабельность считается нормальной, а потому желаемой чертой — признаком довольства, уверенности и лидерства. Экстраверты воспринимаются как сердечные, энергичные, теплые и яркие люди. «Человек для всех» — это комплимент. Интровертов же описывают такими словами, как «осторожный», «одиночка», «сдержанный», «неразговорчивый», «самодостаточный», «скрытный» — узкие, мелочные слова, предполагающие эмоциональную скупость и ограниченность личности. Полагаю, что женщины-интроверты страдают особенно сильно. В определенных кругах, особенно на Среднем Западе, мужчина все еще может нормально прожить, представляя собой, что называется, сильный и молчаливый тип; женщины-интроверты, не имеющие такой альтернативы, будут восприниматься застенчивыми, замкнутыми и надменными еще больше чем мужчины.

Интроверты заносчивы? Едва ли. Полагаю, что это распространенное ошибочное мнение связано с тем, что мы более разумны, задумчивы, независимы, уравновешены, изысканны и впечатлительны, чем экстраверты. И еще, наверное, из-за того, что мы не участвуем в этих светских разговорах ни о чем, что часто воспринимается экстравертами как презрение. Мы предпочитаем подумать, прежде чем говорить, в то время как экстраверты думают, говоря. Поэтому их собрания никогда не длятся менее шести часов. «Интровертов», пишет проницательный парень Thomas  P. Crouser в своем обзоре новой книги под названием «Почему все деньги должны зарабатывать экстраверты?» (я не придумываю), «раздражает этот полувнутренний диалог, который заводят экстраверты. Интроверты не жалуются наружу, они просто закатывают глаза и тихо ругаются». Вот так.

Хуже всего то, что экстраверты не понимают каким мучениям нас подвергают. Иногда, когда мы хотим перевести дыхание в разгаре их разговора, на 98% лишенного какого-либо смысла, мы задаем себе вопрос, утруждаются ли экстраверты хотя бы тем, чтобы послушать самих себя. Но все равно, мы терпим все эти общественные неприятности, потому что книги по этикету — написанные точно экстравертами — определяют сведение разговора к стебу как грубость, а паузы в разговоре как неловкость. Нам лишь остается мечтать, что в один прекрасный день, когда окружающие будут лучше нас понимать, когда, разовьется и даст свои плоды движение за права интровертов, это не будет считаться невежливым, если вы скажете: «Я интроверт. Вы прекрасный человек, и нравитесь мне. Но сейчас помолчите».

Как сделать так, чтобы интроверт, который присутствует в моей жизни, понял, что я его поддерживаю и уважаю его выбор? Во-первых, поймите, что это не выбор. Это не образ жизни. Это ориентация.

Во-вторых, когда вы увидите задумавшегося интроверта, не спрашивайте «В чем дело?» или «Ты в порядке?».

В-третьих, ничего другого тоже не говорите.