Как-то раз, поздно вечером, на небольшом кладбище в Алабаме, Вэнс Вандерс (Vance Vanders) повздорил с местным знахарем, который стал размахивать бутылкой с неприятно пахнущей жидкостью перед его лицом и заявил, что тот умрёт, и никто ему не поможет.

Вернувшись домой Вандерс слёг и его состояние начало ухудшаться. Через несколько недель, его, истощённого и умирающего, доставили в местную больницу, но врачи не нашли причину его симптомов и не смогли приостановить ухудшение его здоровья. Только тогда его жена рассказала одному из врачей, Дрейтону Доэрти (Drayton Doherty), о встрече с колдуном.

Доэрти крепко и надолго задумался. На следующее утро он созвал семью Вандерса у его постели и рассказал, что вчера вечером ему удалось заманить знахаря на то же кладбище, где он прижал его к дереву и не отпускал, пока тот не рассказал ему, как действует это проклятье. Шаман, рассказывал врач, втёр яйца ящерицы в живот Вандерса и они вылупились у него внутри. Одна рептилия сохранилась, и она выедает Вандерса изнутри.

Великая церемония

Доэрти позвал медсестру, которая, по предварительному сговору, заполнила шприц сильнодействующим рвотным средством. Он торжественно осмотрел шприц и ввёл его содержимое в руку Вандерса. Через несколько минут Вандерса начало неудержимо рвать. В разгар всего этого Доэрти незаметно достал «гвоздь программы» — припасённую заранее зелёную ящерицу. «Смотрите, что вышло из вашего Вэнса», — закричал он. «Проклятие вуду снято!».

Вандерс внимательно посмотрел на ящерицу, упал на постель и крепко заснул. На следующий день он проснулся бодрым и голодным. Он быстро восстановил силы и через неделю выписался.

Обстоятельства этого случая, произошедшего 80 лет назад, были подтверждены четырьмя профессиональными врачами. Пожалуй, наиболее примечательно в этой истории то, что Вандерс выжил. Существует множество документально подтверждённых случаев по всему миру, когда люди умирали после проклятия.

Без медицинских карт и результатов вскрытия нельзя точно утверждать, как они встретили свой конец. Но через все эти случаи красной нитью проходит факт наложения уважаемой фигурой проклятия на кого-либо путём произнесения заклинаний или указав на жертву костью. Вскоре после этого жертва умирала и, по-видимому, по естественным причинам.

Новое вуду

Может сложиться мнение, что подобные вещи происходят крайне редко и ограничиваются лишь отдалёнными племенами, но, по словам Клифтона Мэдора (Clifton Meador), доктора из медицинского колледжа университета Вандербильта в г. Нашвилл, штат Теннеси, изучающего случаи подобные случаю с Вандерсом, проклятие приняло новою форму.

Возьмём, например, Сэма Шумэна (Sam Shoeman), у которого в 70-х обнаружили рак печени конечной стадии, и сказали, что он протянет лишь несколько месяцев. Шумэн, как и следует, скончался в отведённое время, хотя вскрытие показало, что врач ошибся. Опухоль была крошечной и не распространялась. «Он умер не от рака, а от веры в то, что умирает от рака», — говорит Мэдор. «Если все обращаются с вами так, как будто вы умираете, то вы поверите этому. Всё ваше существование превратиться в ожидание смерти».

Он умер не от рака, а от веры в то, что умирает от рака

Подобные случаи могут послужить крайними примерами гораздо более распространенного явления. Во многих случаях, когда больные страдают серьезными побочными эффектами, это происходит лишь потому, что им сказали, что этого следует ожидать. Более того, люди, уверенные, что они подвергаются повышенной опасности какого-либо заболевания, имеют больше шансов заболеть этим, чем те, кто имеют такие же факторы риска, но считают, что опасность заболевания невелика. Похоже, что современные шаманы носят белые халаты и стетоскопы.

Эффект ноцебо

Идея о том, что можно заболеть от того, что веришь, что ты болен, кажется натянутой, но строгие испытания без сомнения показали, что противоположное верно: сила мысли может улучшить здоровье. Это хорошо известный эффект плацебо. Плацебо не делает чудес, но производит ощутимый физический результат.

У плацебо есть злой брат-близнец — эффект ноцебо, при котором таблетки-пустышки и негативные ожидания могут дать пагубный результат. Термин «ноцебо», что означает «Я причиню вред», появился в 60-х, и это явление было гораздо менее изучено, чем эффект плацебо. В конце концов, непросто получить этическое одобрение на исследования, направленные на ухудшение самочувствия людей.

Из того что мы знаем следует, что эффект ноцебо имеет широкое распространение. «Смерть вуду, если она существует, может представлять собой экстремальную форму явления ноцебо», — считает Роберт Хан (Robert Hahn), антрополог Центра по контролю и профилактике заболеваний США в Атланте, штат Джорджия, занимающийся изучением эффекта ноцебо.

Опасно для жизни

В ходе клинических испытаний около четверти пациентов контрольных групп — подвергшиеся инертному лечению — продемонстрировали негативные побочные эффекты. Тяжесть этих эффектов иногда соответствовала эффектам, связанным с настоящим лекарством. Ретроспективное исследование результатов 15 экспериментов с участием тысяч больных, которым прописывали либо бета-блокаторы, либо контрольное средство, показало сравнимые уровни побочных эффектов у обеих групп, включая усталость, подавленность и нарушение сексуальной функции. Равное количество участников пришлось вывести из эксперимента из-за этих эффектов.

Иногда такие эффекты могут представлять опасность для жизни (см. «Передозировка»). «Убеждения и ожидания являются не только сознательными, логическими явлениями, но они также имеют физические последствия», — говорит Хан.

Эффект ноцебо наблюдается также и в нормальной медицинской практике. Около 60 процентов больных, проходящих химиотерапию, начинают чувствовать ухудшение еще до начала лечения. «Это может случиться за несколько дней до лечения или на пути в больницу», — рассказывает Гай Монтгомери (Guy Montgomery), психолог-клиницист медицинского колледжа Маунт-Синай в Нью-Йорке. Бывает, что достаточно лишь мысли о лечении или голоса врача, чтобы пациенту стало плохо. Эта «предваряющая тошнота» может быть вызвана частично условным рефлексом — когда пациенты подсознательно связывают какой-то прошлый опыт с тошнотой, а частично — ожиданием.

Заразность

Опасность заключается еще и в том, что эффект ноцебо может быть заразным. На протяжении веков известны случаи, когда симптомы без определимой причины распространялись среди групп людей — явление, известное как массовое психогенное заболевание. Одна такая вспышка (см. «Зараза») послужила основой для исследования психологами Ирвином Киршем (Irving Kirsch) и Джулианой Мацони (Giuliana Mazzoni) из университета Хала в Великобритании.

Они попросили группу учащихся вдохнуть пробу обычного воздуха, причем участникам сообщили, что в ней содержится некий «подозрительный токсин», вызывающий головную боль, тошноту, кожный зуд и вялость. Половина участников также наблюдала, как все эти симптомы появились у девушки, вдохнувшей пробу. Учащиеся, вдохнувшие пробу, сообщали о симптомах чаще тех, кто не вдыхал. При этом симптомы были более ярко выраженными у лиц женского пола, особенно у тех, которые видели, как заболела другая девушка — искажение, также наблюдаемое и при массовых психогенных заболеваниях.

Исследование указывает на то, что если вы наблюдаете или слышите о возможных побочных эффектах, то существует вероятность, что они разовьются и у вас. Таким образом перед врачами возникает щекотливый вопрос: «С одной стороны, у людей есть право знать, чего ожидать, но зная это, повышается вероятность, что эти побочные эффекты действительно появятся», — говорит Мацони.

Уловка 22

Это значит, что врачам следует внимательно подбирать слова, чтобы сократить негативные ожидания, считает Монтгомери. «Всё дело в том, как сказать».

Гипноз тоже может помочь. «Гипноз меняет ожидания, снижая тревогу и напряжение, что, в свою очередь, улучшает последствия», — говорит Монтгомери. «Полагаю, гипноз можно применить для лечения широкого круга симптомов, когда некоторую роль играет ожидание».

Достаточно ли велик масштаб проблем, связанных с ноцебо, чтобы оправдать подобные профилактические меры? Нам неизвестно, потому что многие вопросы остаются без ответов. При каких обстоятельствах включается эффект ноцебо? И как долго длятся симптомы?

Похоже, что, как и в случае с плацебо, эффект ноцебо широко варьируется и может сильно зависеть от ситуации. Эффект плацебо в клинических условиях зачастую намного сильнее эффекта, вызываемого в лаборатории, говорит Пол Энк (Paul Enck), психолог университетской больницы в г. Тюбинген, Германия, что говорит о том, что проблема ноцебо может иметь глубокое влияние в реальном мире. По очевидным причинам лабораторные эксперименты вызывают лишь мягкие и временные симптомы ноцебо.

Реальные последствия

Также неясно, кто восприимчив. Личный оптимизм или пессимизм могут иметь какое-то значение, но постоянных личностных показателей нет. Массовому психогенному заболеванию подвержены оба пола, хотя женщины сообщают о наличии большего количества симптомов, чем мужчины. Энк продемонстрировал, что у мужчин ожидание влияет на развитие симптомов ноцебо больше, чем определенные условия. Для женщин справедливо обратное. «Женщины больше опираются на прошлый опыт, тогда как мужчины неохотно вводят прошлое в ситуацию», — говорит он.

Становится ясно то, что эти, по-видимому, психологические явления, имеют очень реальные последствия в мозге. При помощи снимков позитронно-эмиссионной томографии, позволяющей заглянуть внутрь мозга людей, подверженных плацебо или ноцебо, Джон-Кар Зубьета (Jon-Kar Zubieta) из Мичиганского университета, г. Анн-Арбор, продемонстрировал в прошлом году, что эффект ноцебо связан с дофаминовой и опиоидной активностью. Это объясняет, каким образом ноцебо усиливает боль. Плацебо, что неудивительно, дает противоположную реакцию.

Тем временем, Фабрицио Бенедетти (Fabrizio Benedetti) из Туринского университета в Италии обнаружил, что боль, вызываемую эффектом ноцебо, можно подавить с помощью препарата проглюмид, который блокирует рецепторы гормона под названием холецистокинин (ХЦК). Как правило, ожидание боли вызывает тревогу, которая активирует рецепторы ХЦК, усиливая боль.

Первопричина

Первопричиной эффекта ноцебо, однако, является не биохимия нервной системы, а вера. По мнению Хана, хирурги опасаются оперировать людей, считающих, что они умрут, потому что такие пациенты часто умирают. Простая вера человека в то, что он склонен к инфаркту, сама по себе уже является фактором риска. В ходе одного исследования выяснилось, что у женщин, уверенных в своей склонности к получению инфаркта, шансы умереть от коронарных болезней сердца почти в четыре раза выше, чем у других женщин с такими же факторами риска.

Несмотря на возрастающее количество доказательств того, что эффект ноцебо реально существует, в наш рациональный век трудно поверить, что вера убивает. В конце концов, многие бы просто рассмеялись, если бы какой-нибудь человек в странной одежде начал бы прыгать вокруг них, размахивая костью, и приговаривая, что они умрут. Но представьте, что бы вы почувствовали, если бы то же самое сказал вам элегантно одетый врач, стена кабинета которого увешана медицинскими дипломами, а компьютер забит снимками томографии и результатами анализов. Социальный и культурный фон имеет решающее значение, утверждает Энк.

По мнению Мэдора, ошибочный диагноз Шумана и последовавшая смерть имеют много общего со смертями, вызываемыми «колдовством». Влиятельный врач выносит смертный приговор, безоговорочно принимаемый жертвой и ее семьей, которые в дальнейшем начинают вести себя на основании полученной веры. Шуман, его семья и его врачи — все верили, что он умирает от рака. Это превратилось в самосбывающееся пророчество.

Никакой мистики

«Плохие новости провоцируют плохой психологический настрой. Я считаю, что можно убедить человека в том, что он умрет, и он умрет», — говорит Мэдор. «По-моему, здесь нет никакой мистики. Мы не желаем верить, что слова и символические действия могут вызвать смерть, потому что это бросает вызов нашей биомолекулярной модели мира».

Пожалуй, когда медикобиологическая основа смерти вуду будет детально раскрыта, это поможет нам легче принять ее реальность и то, что это может случиться с любым из нас.

Передозировка

Тяжело переживая расставание со своей девушкой, Дерек Адамс (Derek Adams) выпил все свои таблетки… а потом пожалел об этом. Боясь умереть, он попросил соседа отвезти его в больницу, где с ним случился обморок. Он дрожал, был бледным и вялым, кровяное давление упало, а дыхание участилось.

Тем не менее, результаты лабораторных анализов и токсикологических тестов ничего не показали. В следующие четыре часа Адамс получил 6 литров минерального слабительного, но его состояние не сильно улучшилось.

Затем прибыл врач, участвовавший в клинических испытаниях антидепрессанта, в которых Адамс тоже принимал участие около месяца назад. Первоначально его настроение улучшилось, но ссора с девушкой заставила его проглотить все оставшиеся 29 таблеток.

Этот врач сообщил, что Адамс был в контрольной группе. Таблетки, которыми он «передозировался», были безвредными. Услышав это, Адамс удивился и прослезился от облегчения. Уже через пятнадцать минут к нему вернулась ясность сознания, кровяное давление и пульс пришли в норму.

Зараза

В ноябре 1998 года учитель средней школы штата Теннеси заметил какой-то «бензиновый» запах и начал жаловаться на головную боль, тошноту, одышку и головокружение. Школа была эвакуирована и в течение следующей недели более 100 сотрудников и учеников обратились в местный пункт скорой помощи с аналогичными жалобами.

Комплексный анализ не обнаружил никакого медицинского объяснения. Анкетирование, проведенное месяц спустя, показало, что пациенты, обратившиеся с симптомами, были в основном женского пола, и они либо знали, либо видели заболевшую одноклассницу. Это был эффект ноцебо в крупном масштабе, считает психолог Ирвин Кирш (Irving Kirsch) из университета Хала в Великобритании. «Насколько мы смогли оценить ситуацию, никакого ядовитого вещества в окружающей среде не было, но люди начали чувствовать себя плохо».

Кирш полагает, что при виде заболевшего одноклассника, у других детей сформировались ожидания на основе симптомов, запуская механизм массового психогенного заболевания. Подобные вспышки случаются во всем мире. В 1998 году в Иордании у 800 детей проявились побочные эффекты после вакцинации, а 122 ребенка были доставлены в больницу, однако в самой вакцине не было обнаружено ничего, что могло бы стать причиной такого массового заболевания.

Спонсор:
Банкирша.ком – все о банках, кредитах, ипотеке

Странные истории людей, чей мозг перепрограммировался сам собой.

Человеческий мозг — самый сложный орган нашего организма, который содержит 20 млрд. клеток и отвечает за все: от снов и движений до аппетита и эмоций.

В основном он состоит из серого вещества — клеток мозга или нейронов, в которых происходит обработка информации. В нем также содержится белое вещество — нервные волокна, подобные электрическим кабелям, рассылающим химические сигналы и передающим информацию между клетками. Фактически, в мозге больше нервных волокон, чем проводов во всей международной телефонной сети, и бывает так, что «провода» мозга могут спутаться в результате травмы, болезни или по генетическим причинам.

Раньше ученые думали, что травмы мозга вызывают перманентное повреждение мозговых функций, но новые исследования предполагают, что так происходит не всегда.

«Как мы знаем из результатов сканирования, при повреждении участка мозга функции этого участка распределяются по другим участкам мозга», — объясняет доктор Кейт Мюр (Keith Muir), старший лектор в области неврлогии университета Глазго.

«Поэтому иногда после инсульта люди теряют способность двигать рукой или ногой, но потом эта способность восстанавливается, так как эту работу берет на себя другой участок мозга».

На самом деле, говорит доктор Мюр, речь идет не о различных участках мозга, а о множестве взаимосвязанных систем, работающих вместе.

В случае травмы системы формируют новые связи, и иногда это дает удивительные результаты.

Некоторые люди уже рождаются с такой измененной «проводкой». При рождении мы имеем гораздо больше нервных клеток, чем нам нужно, и по мере развития наступает период так называемого «сокращения», когда остаются лишь нужные и используемые связи и клетки.

Бывает, что этот процесс сбивается — возможно, это происходит из-за дефектного гена — что приводит к образованию перекрестных и лишних соединений.

Мы поговорим с людьми, чей мозг оказался «в беспорядке» с рождения или в результате болезни. Но некоторые из них отнюдь не считают это помехой и даже находят полезным.

Бирмингемец в французским акцентом

Ричард Мёрей (Richard Murray), 32, заведующий отделом финансового планирования, три года назад перенес инсульт, после которого стал говорить с французским акцентом. Ричард, проживающий в г. Херефорд, женат на Эми, 32, имеет двух детей: Оливии 2 года, Финлей 17 месяцев.

Ричард Мёрей с семьей: его жена Эми помогала ему заново учиться говорить.

Ричард рассказывает: «До инсульта я говорил с сильным Бирмингемским акцентом. Сейчас люди думают, что я коренной француз, несмотря на то, что я был там лишь дважды в отпуске, и владею только основами языка, полученными в школе».

Инсульт случился через девять дней после того, как мы вернулись с нашего медового месяца. Неожиданно я почувствовал жгущую боль в голове, и вся правая сторона тела онемела. Я был в сознании, но не мог произнести ни слова.

Меня отвезли в больницу и через несколько часов чувствительность начала возвращаться в правую ногу и руку, но на следующее утро я опять мог лишь мычать. Меня охватил приступ паники.

Сканирование мозга показало, что инсульт был вызван кровяным сгустком, блуждающим по системе и застрявшим в левой стороне мозга — той, что контролирует речь. Врачи решили, что сгусток появился после того, как я сломал большой палец на ноге во время медового месяца.

Несмотря на то, что этот сгусток был уничтожен лекарствами, меня предупредили, что я могу больше никогда не заговорить. Это было ужасно.

Весь мой словарный запас по-прежнему хранился у меня в голове, но я физически не мог вспомнить, как составлять слова. Мне приходилось писать.

Через восемь дней меня выписали, и к тому времени способность двигать руками и ногами полностью восстановилась, но я был нем. Мне сказали, что я должен был как можно скорее пройти логопедический курс в Государственной службе здравоохранения, очередь на который уже была расписана на девять месяцев вперед. К счастью, один из моих друзей был логопедом, и он согласился встречаться со мной раз в неделю, и ежедневно со мной занималась моя жена. Мне пришлось учиться говорить с нуля. Я знал, как должна звучать та или иная буква или слово, но я не знал, куда поставить язык и как их выговорить. При помощи зеркала моя жена показывала мне, как должен выглядеть мой рот при произношении определенных звуков.

За две недели я выучил четыре основных слова: «привет», «пока», «да» и «нет». Тут же стал проявляться мой новый акцент. Сначала я говорил как итальянец. Моя жена была рада, что я вообще смог заговорить.

Как-то я был в супермаркете, и кассир задал мне вопрос, в ответ на который я смог лишь пожать плечами. Кто-то за мной сказал: «Чертов иностранец».

Мало по малу я говорил больше и больше. Физически во рту появилось иное ощущение, отличное от того, что я чувствовал при разговоре до инсульта, а акцент превратился из итальянского во французский. Когда я встречал старых друзей и начинал говорить, они думали, что я издеваюсь.

Когда, спустя полгода, я вернулся на работу, мне пришлось лично встретиться с каждым клиентом, так как по телефону они не верили, что это был я.

Сейчас я могу уверенно поддерживать беглый разговор, но все равно моя речь звучит по-французски. Доктора не могут сказать, вернется ли когда-нибудь мой английский акцент. Но мне это не мешает, учитывая, что я уж думал, что вообще никогда не заговорю. Я рад, что могу говорить.

Что происходит?

Синдром иностранного языка — очень редкое, но распознаваемое заболевание, при котором, вследствие инсульта или травмы мозга, человек начинает говорить на своем родном языке, но с иностранным акцентом.

«В речи задействовано множество различных участков мозга», — говорит доктор Кейт Мюр.

Поэтому полная потеря дара речи является распространенным последствием инсульта, потому что он вызывает катастрофическое поражение весьма крупных участков мозга.

Бывает, что у людей с этим синдромом речь восстанавливается при помощи других участков мозга, либо, что после инсульта рот и язык начинают работать по-другому, и это изменяет произношение.

Человек, который пробует слова на вкус

Джеймс Уаннертон (James Wannerton), 49 лет, IT-специалист из г. Блэкпул, Великобритания, страдает синэстезией — заболеванием, при котором одновременно стимулируются два чувства. Когда он видит или слышит слово, оно также вызывает и вкусовое ощущение.

Джеймс рассказывает: «Когда я слышу слово, я ощущаю его вкус. Некоторые слова очень приятны на вкус, а некоторые — наоборот. И это нельзя выключить. Я даже во сне ощущаю вкус слов».

Иногда это сильно отвлекает, как если бы в ушах постоянно звенел колокольчик. Со мной это было всегда. Одно из самых ранних воспоминаний: когда мне было 4 или 5 лет, и я читаю молитву во время богослужения, ощущая при этом во рту массу различных вкусов, например вкус бекона.

Когда я был моложе, я выбирал себе друзей по вкусу их имени. Например, мне нравились люди по имени Роберт, так как на вкус оно было как бутерброд с клубничным вареньем, а имя Гордон было на вкус как земля.

В детстве я полагал, что все люди такие же. И только когда я начал откровенничать с подружками, я понял, что немного отличаюсь от всех остальных.

Позже мама рассказала, что с ней тоже происходит нечто подобное, но не такое сильное. Тем не менее, она как будто стеснялась это обсуждать, и я перестал заводить этот разговор, решив, что это такая семейная черта.

В середине 90-х, проводя отпуск в Америке, я смотрел по телевизору документальный фильм о таких людях, как я, и понял, что это состояние является заболеванием. Затем я узнал еще кое-что о синэстезии в лондонской больнице Модсли (Maudsley Hospital) и связался с ними десять лет назад.

Сканирование мозга показало, что участок, отвечающий за вкусовые ощущения, активируется не только, когда я ем, как у всех остальных людей, но и, что довольно необычно, когда я слышу слова.

Когда я учился в университете, мне было довольно трудно концентрироваться, так как слова лектора наполняли мой рот вкусовыми ощущениями. Вот почему я начал работать в области информационных технологий — тихая профессия, которая не требует, чтобы я говорил или много общался с другими людьми.

Это влияет и на то, с какими женщинами я встречаюсь. Например, имена Барбара или Хелен имеют приятный сочный вкус, а мой друг женился на женщине по имени Колин, от которого меня тошнило. Поэтому я не мог слышать или произносить ее имя.

Названия различной еды не обязательно имеют вкус этой еды. Слово «устрица» имеет вкус шоколада.

Я даже перестал есть с другими людьми, потому что их разговоры создают такое разнообразие вкусов, что я просто не в состоянии насладиться едой.

Иногда синэстезия оказывалась полезной: в школе она помогала мне запоминать различные вещи, благодаря тому, что я помнил их вкус. Например: короли и королевы Англии представляли собой набор определенных вкусов.

Я бы не хотел, чтобы синэстезия исчезла, но я бы хотел побыть без нее какое-то время, чтобы понять, как живут другие люди. Полагаю, что это не так интересно.

Что происходит?

«У людей, страдающих синэстезией, одно ощущение автоматически инициирует другое», — говорит доктор Джейми Уард (Jamie Ward), невролог из Суссекского университета, который написал на эту тему книгу под названием «Лягушка, которая квакала синим».

Это заболевание часто передается по наследству и в той или иной степени поражает приблизительно каждого 20-го жителя Великобритании. Вызывается оно «лишними» связями между участками мозга, контролирующими чувства.

Сканирование мозга указывает на то, что у людей с синэстезией появляются избыточные связи, и зачастую — в области зрения. Самая распространенная форма — когда человек слышит звуки и видит цвета. Эти люди запоминают и воспринимают вещи по-другому. К примеру, человек, страдающий синэстезией, может запомнить телефонный номер как последовательность цветных полос, потому что каждая цифра вызывает в мозгу видение определенного цвета.

Одержимый художник

Томми МакХью (Tommy McHugh), 58 лет, разведенный отец двоих детей из Ливерпуля, был строителем, до тех пор, пока в 2001 г. у него не произошло кровоизлияние в мозг. Сегодня Томми является удивительным художником, хотя раньше он никогда не держал кисти в руках.

Томми МакХью: От строителя до художника.

Томми рассказывает: «Моя страсть к рисованию — это как наркотик. Мозг настолько кипит идеями новых скульптур и картин, что я едва могу спать. Я и подумать не мог, что моя жизнь примет такой оборот».

Когда я был подростком, у меня были неприятности из-за драки, и я бросил школу в 15 лет. Я никогда не интересовался ни живописью, ни поэзией, но кровоизлияние все изменило.

Когда это произошло, я почувствовал настолько сильную боль в голове, что меня вырвало. Моя жена вызвала скорую, и меня увезли в больницу. Сканирование показало, что одна из артерий в мозге лопнула, а еще одна надулась, готовая лопнуть в любой момент.

Мне тут же сделали операцию, которая длилась пять часов, и когда я очнулся, мир был совсем другим.

Доктор сказал, что моя жена пришла навестить меня, но я посмотрел на эту женщину, и не смог ее вспомнить. Было очень, очень страшно.

Ко мне приходили мои дети и братья, и с каждым таким посещением я думал: «А это кто?». Но хуже всего было то, что когда я смотрел в зеркало, я не узнавал своего лица.

Со временем мои дети, которые уже выросли, смешили меня, провоцируя отрывочные воспоминания, и через пару недель я начал их вспоминать.

Спустя где-то месяц после кровоизлияния начались творческие позывы. Я начал писать стихи, но как-то маниакально. Были ли это хорошие стихи? Не знаю, но я мог исписывать по пять тетрадей в день. Страсть к рисованию возникла примерно через два месяца.

Каждый клочок бумаги я покрывал рисунками. Через несколько недель мне хотелось рисовать все больше и больше, и я начал расписывать стены. Сейчас мой дом напоминает коллаж из моих работ, на каждой поверхности которого, и даже на мебели, нарисовано лицо или какая-то сцена.

Я ничего не копирую, а просто рисую все, что придет в голову. К примеру, я бы никогда не сумел нарисовать чей-то портрет.

С одной стороны, я жалею, что это не произошло, когда мне было 14. Я бы хотел сделать карьеру художника, но у этого есть и свои недостатки.

Мы расстались с Джэн через полгода после кровоизлияния. Она сказала, что больше меня не знает, а одержимое рисование ее пугает. Я мог рисовать до 2 или 3 часов ночи, а затем встать в 6 утра и начать снова.

Иногда мне хочется выключить все эти идеи. В больнице меня направили к психиатру, но он предложил мне лишь снотворное. Но я не хочу принимать никаких лекарств. Единственное что я принимаю — это болеутоляющее, чтобы избавиться от головной боли, которая регулярно меня посещает. Но я не хочу останавливать эти позывы к творчеству, я хочу лишь слегка их приглушить.

Сегодня я работаю с одной галереей и надеюсь, что мои работы будут не только выставляться, но и покупаться. Это было бы волшебно.

Что происходит?

«Случай Томми очень необычен, но были и другие случаи, когда мозговая травма приводила к чрезвычайным творческим последствиям», — говорит доктор Эйли Тёртон (Ailie Turton), специалист в области профпатологий психологического отделения Бристольского университета.

Бывали случаи, когда люди приобретали слабоумие, получив, подобно Томми, повреждение фронтальной части мозга — той, которая играет важную роль в области эмоций и языка. А один 68-летний мужчина, который не демонстрировал никаких признаков художественного таланта, потом вдруг стал настоящим художником.

Наши творческие порывы движимы различными участками мозга, связанными сетями, и, возможно, из-за травм эти сети каким-то образом расширяются. Мозг также выполняет смягчающую функцию, удерживая импульсы и реакции под контролем. Возможно, при повреждении этой функции и высвобождается маниакальное желание творить.

Спонсор:
Банкирша.ком – все о банках, кредитах, ипотеке

Спонсор:
Качественный и оперативный ремонт окон любой сложности.

Если я потеряю часы, то я потрачу свое драгоценное время, чтобы купить новые, но пока что буду наслаждаться тем, что свободен от необходимости делить свои дни на минутные отрезки. Однако эта свобода имеет свои границы. Даже если я избавлюсь от часов, надетых на запястье, я не смогу избавиться от часов в голове. Человеческий мозг ведет отсчет времени: от мелькающих миллисекунд до вяло протекающих часов, дней и лет. Таков результат сотен миллионов лет эволюции.

Отсчет времени необходим, чтобы воспринимать происходящее вокруг нас и реагировать на это. Чтобы понять, откуда идет голос, мы замеряем, сколько требуется времени, чтобы звук достиг обоих ушей. И когда мы отвечаем голосу, высказываясь, нужно, чтобы это было точно согласовано по времени, иначе нас не поймут. Мышцы рта, языка и гортани должны совершать свои движения в тщательно синхронизированном танце. Разница между фразами «Excuse me while I kiss the sky» и «Excuse me while I kiss this guy» достигается лишь благодаря короткой паузе.

Ученые обнаружили, что ощущение времени важно и для животных. Проводя исследование в Эдинбургском университете, они сделали искусственные цветы с сахаром внутри, чтобы узнать, как колибри измеряют время. Когда они выпивают нектар из настоящих цветов, то требуется некоторое время, чтобы запас нектара восстановился. Шотландские исследователи «заправляли» одни искусственные цветы через каждые 10 минут, а другие — через каждые 20 минут. Птицы быстро поняли, сколько нужно ждать, прежде чем можно будет вернуться к тем или иным цветам. Ученые из университета Джорджии обнаружили, что крысы тоже прекрасно справляются с отсчетом времени. Они могут научиться ждать два дня после приема пищи, прежде чем снова совать свой нос в корытце и получить вознаграждение в виде еды.

В течение 40 лет психологи полагали, что люди и животные ведут отсчет времени при помощи биологического секундомера. Где-то в мозге генерируются регулярные последовательности импульсов, и когда ему надо замерить продолжительность какого-либо события, открывается задвижка, и импульсы начинают поступать в некое подсчитывающее устройство.

Такая модель была столь соблазнительна, потому что с ее помощью психологи могли объяснить изменения в восприятии времени. Подумайте, как ощущение времени замедляется, когда вы видите аварию впереди на дороге, или как оно убыстряется, когда вы кружитесь в танце с любимым человеком. Психологи утверждали, что эти события меняют настройку генератора импульсов, ускоряя или замедляя их поток.

Однако, дело в том, что мозг работает не так, как часы. Нейроны неплохо умеют генерировать равномерные последовательности импульсов, но у них нет средств, позволяющих точно пересчитать импульсы в секунды, минуты и т.д. Ошибки, которые мы совершаем в отсчете времени, тоже ставят модель часов под сомнение. Если бы наш мозг действительно так работал, то длинные промежутки времени мы должны были бы определять точнее, чем короткие. Отдельный импульс гипотетических часов или бы чуть запаздывал или бы чуть спешил. За короткое время мозг бы получил лишь несколько импульсов, и погрешность могла бы быть значительной. При получении множества импульсов, накопившихся за длительный промежуток времени, погрешности свелись бы на нет. К сожалению, этого не происходит. Чем дольше промежуток времени, который мы пытаемся измерить, тем больше погрешность.

Тикают часы

Сегодня мы пытаемся разгадать природу ментального времени при помощи новых экспериментов с использованием всех доступных средств: от компьютерных имитаций и сканирования мозга до генетически модифицированных мышей. Результаты этих экспериментов указывают на то, что мозг использует не один «секундомер», а измеряет время несколькими способами, и ни один из них не работает как часы.

Дин Буономано (Dean Buonomano), нейробиолог из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, утверждает, что чтобы иметь возможность воспринимать время в долях секунды, наш мозг определяет его, как если бы он наблюдал за рябью на поверхности пруда. Предположим, вы слушаете щебетание птицы, и при этом два звука отделяются десятой долей секунды. Первый звук инициирует всплеск напряжения в определенных слуховых нейронах, которые, в свою очередь, возбуждают другие нейроны. Эти сигналы разносятся по нейронам приблизительно в течение полсекунды — через столько же исчезают и круги на поверхности пруда от брошенного камня. Когда раздается второй звук, нейроны еще не успокоились, и в результате, этот звук создает другую последовательность сигналов. Буономано считает, что мозг может сравнить вторую последовательность с первой и, по результатам этого сравнения, узнать, сколько прошло времени. Мозгу не нужны часы, потому что время закодировано в самом поведении нейронов.

Если окажется, что Буономано прав, то его догадки смогут объяснить лишь отсчет коротких промежутков времени, потому что уже через полсекунды мозговая «рябь» рассеивается. Что касается другой временной шкалы: от нескольких секунд до нескольких часов, тут мозг должен применять иную стратегию. Уоррен Мек (Warren Meck) из университета Дьюка полагает, что мозг измеряет длинные промежутки времени, генерируя импульсы, но он не считает их, как это делают часы. Мозг, подозревает Мек, делает нечто более элегантное. Он слушает эти импульсы как музыку.

Мек начал развивать свою музыкальную модель, когда обнаружил, как можно лишить крыс восприятия времени. Для этого лишь потребовалось уничтожить определенные группы нейронов в глубине мозга. Некоторые из этих нейронов, известные как средние шипиковые нейроны, отличаются от остальных нейронов мозга: каждый из них соединен с другими нейронами, количество которых достигает 30000. А эти соединенные нейроны располагаются по всей коре головного мозга, его внешней оболочке, в которой осуществляется сложнейшая обработка информации мозга. Некоторые нейроны происходят из участков, отвечающих за зрение, другие — из участков, которые обрабатывают наше восприятие и т.д. Получая такое множество сигналов со всего мозга, считает Мек, шипиковые нейроны дают нам ощущение времени.

Представьте, что слушаете звук длительностью 10 секунд. В начале звука нейроны в коре мозга восстанавливают свое состояние, чтобы начать возбуждаться синхронно, но некоторые из них возбуждаются быстрее, чем другие, поэтому в любой момент времени некоторые нейроны активны, а некоторые спокойны. От одного момента времени к другому средний шипиковый нейрон получает уникальную последовательность сигналов от других нейронов, соединенных с ним. Эта последовательность изменяется подобно аккордам на пианино. По прошествии 10 секунд, шипиковый нейрон может просто «послушать» аккорд и узнать, сколько прошло времени.

Мек нашел подтверждение своей модели, записав электрическую активность нейронов, а также — в исследованиях людей с искаженным чувством времени, проводимыми другими учеными. Определенные нейромедиаторы, такие как дофамин, контролируют пульсирующие нейроны. Наркотические вещества, такие как кокаин и метамфетамин, меняют состояние мозга, наводняя его дофамином, и, как показали эксперименты, они также меняют посекундное восприятие времени. В одном эксперименте, проведенном в Калифорнийском университете, результаты которого были опубликованы в 2007 году, ученые давали звонок через 53 секунды тишины. Здоровые люди, в среднем, говорили, что прошло 67 секунд. Люди, принимающие стимуляторы, предполагали, что прошла 91 секунда. Другие вещества, имеющие противоположное дофамину действие, субъективно сжимают время.

В реальном времени

Время эластично даже в здоровом мозге. Если смотреть на рассерженное лицо в течение 5 секунд, то это покажется дольше, чем, если смотреть на нейтральное лицо. То, что нейроны, генерирующие импульсы, напрямую связаны с участками мозга, которые обрабатывают эмоционально заряженные образы и звуки, вряд ли можно считать совпадением. А эксперименты, проведенные недавно Амелией Хант (Amelia Hunt) из Гарвардского университета, свидетельствуют о том, что мы действительно можем сдвигать свою умственную временную шкалу назад всякий раз, когда двигаем глазами.

Хант велела испытуемым смотреть прямо перед собой, при этом сбоку стояли часы. Затем она попросила их переместить взгляд на часы и, сделав это, заметить время. В среднем, они сообщали, что увидели часы приблизительно за четыре сотых доли секунды до того, как их глаза фактически переместились туда.

Сдвиг времени назад может сослужить нам хорошую службу, помогая справиться с несовершенной нервной системой. Сетчатка глаза имеет небольшой участок плотно упакованных светочувствительных клеток, который называется «fovea» (центральное углубление сетчатки). Для получения детальной картины окружения наши глаза совершают резкие движения несколько раз в секунду, чтобы этот участок мог просканировать всю картину. Сам по себе, этот поток сигналов от наших глаз представлял бы собой лишь вибрирующий ряд резко меняющихся кадров. Мозг же создает иллюзию бесшовного потока реальности. В процессе этого «монтажа» нам может понадобиться подогнать временную шкалу: как в ожидании события, так и по его прошествии.

Но самая радикальная переработка времени происходит, когда мы вписываем его в свои воспоминания. Мы вспоминаем не только, что произошло, но и когда. Мы можем вспомнить, сколько времени прошло с какого-либо события. Травмы и хирургические операции, которые уничтожают определенные участки мозга, могут помочь нам понять, как мозг фиксирует время в памяти. В 2007 году французские ученые сообщили о своих наблюдениях за группой больных с поврежденной левой височной долей головного мозга. Больные смотрели документальный фильм, во время которого на экране появлялся знакомый предмет, а затем, через несколько минут, он появлялся снова. Больные должны были сказать, сколько прошло времени. В среднем, им показалось, что 8-минутный промежуток длился 13 минут (здоровые испытуемые ошибались лишь на минуту).

Такие эксперименты помогают ученым сосредоточиться именно на тех участках мозга, которые хранят воспоминания о времени. Но как именно записывается время — все еще остается загадкой. Одно дело вслушиваться в музыку мозга, распознавая аккорды, обозначающие истечение пяти минут. Но как затем нейроны, связанные с памятью, архивируют эти пять минут, чтобы их можно было вспомнить позже?

Сохранить файл, открыть файл

В университете Гумбольдта, в Берлине, ученые строят модель хранения времени в памяти. Когда нейроны производят регулярный цикл сигналов, некоторые из них поступают чуть раньше, а некоторые — чуть позднее. Исследователи предполагают, что когда нейроны эти сигналы передают, они могут добавлять к ним небольшое опережение, и к некоторым больше, чем к другим. При помощи этих небольших колебаний мозг может сжать воспоминание времени с нескольких секунд до сотых долей секунды — достаточно небольшой объем для хранения и последующего восстановления.

При хранении времени в воспоминаниях, мозг может изменять его еще одним более радикальным способом. Он может записать время так, что события будут вспоминаться в обратном порядке. Ученые из Массачусетского технологического института (МТИ) обнаружили обратные воспоминания во время эксперимента с крысами. Крысы должны были бежать по дорожке, а затем остановиться и получить корм в конце. Когда какое-то место становится крысам (и людям) знакомым, отдельные нейроны начинают активироваться при достижении определенных участков пути. Ученые определили «местные клетки», возбуждавшиеся, когда крысы приближались к различным местам вдоль своего пути. Когда крысы останавливались, чтобы поесть, ученые снова «прослушали» их мозг и «услышали», что нейроны различных мест опять начали возбуждаться. Вероятно, это происходило вместе с тем, как в мозге укреплялись воспоминания об этом пути. Но местные нейроны конца пути возбуждались первыми, а нейроны начала пути — последними. Возможно, мы разворачиваем время в своих воспоминаниях, чтобы сконцентрироваться на целях (для крыс целью был корм в конце пути).

Мы не свободны от времени, другими словами, но мы и не его рабы. Мы растягиваем и скручиваем его под свои нужды. Время, другими словами — всего лишь инструмент.

Ложные убеждения повсюду. Как показал один опрос, восемнадцать процентов американцев думают, что солнце вращается вокруг земли. Поэтому, уже не так удивительно, что, согласно другому опросу, 10 процентов полагают, что сенатор Барак Обама, христианин, является мусульманином. Кампания Обамы создала специальный веб-сайт, чтобы рассеять эту ложь. Однако для этого может потребоваться больше усилий, чем кажется, так как мозг хранит воспоминания весьма странным образом и тем самым вводит нас в заблуждение.

Мозг не просто собирает и складирует информацию подобно жесткому диску. Сперва факты сохраняются в гиппокампе, структуре, расположенной глубоко в мозгу, размером и формой напоминающей скрученный мизинец толстого человека. Но информация не просто покоится там. Каждый раз, когда мы вызываем ее, мозг записывает ее заново, и в процессе этого пересохранения информация подвергается повторной обработке. Через какое-то время факты постепенно переносятся в кору мозга и отделяются от контекста, в котором были узнаны изначально. Например, вам известно, что столицей Калифорнии является город Сакраменто, но, вероятно, вы не помните, как вы это узнали.

Это явление называется амнезией источника и может привести к тому, что вы забудете, является ли некое утверждение истинным. Даже когда ложь представляется с особой оговоркой, в дальнейшем люди, зачастую, будут вспоминать ее как истину.

Со временем это неправильное воспоминание только ухудшается. Ложное утверждение, полученное из ненадежного источника, и которому вначале не верят, может обрести истинность в течение нескольких месяцев, которые требуются, чтобы перенести воспоминания из кратковременного хранилища в гиппокампе в долговременное хранилище в коре головного мозга. По мере того, как источник информации забывается, само сообщение и его смысл обретают новую силу. Этим можно объяснить, почему во время президентских выборов 2004 года кампании «Swift Boat Veterans for Truth» (Ветераны разведывательных катеров за правду) против сенатора Джона Керри потребовалось несколько недель, чтобы повлиять на его участие в выборах.

Даже не разбираясь в том, что стоит за явлением амнезии источника, стратеги кампании могут эксплуатировать ее для распространения дезинформации.

Им известно, что если некое сообщение будет изначально запоминающимся, то его влияние будет еще долго продолжаться даже после разоблачения обмана. Повторяя дезинформацию, кто-то может подкрепить ее высказыванием типа «кажется, я где-то читал» или даже ссылкой на конкретный источник.

В одном эксперименте группе студентов Стэнфордского университета многократно предъявляли необоснованное заявление, взятое из Интернета, о том, что Кока-кола эффективно растворяет краску. Студенты, которые прочли это утверждение пять раз, почти на одну треть чаще приписывали его журналу «Consumer Reports» (ежемесячный журнал Союза потребителей, публикующий обзоры по различным категориям товаров широкого потребления и результаты испытаний отдельных образцов товаров), а не журналу «The National Enquirer» (еженедельный журнал формата таблоид, специализируется на публикации сенсационных новостей для неискушенного обывателя) — другой их выбор, придавая этому утверждению оттенок правдивости.

К этой врожденной тенденции обрабатывать информацию, которую мы вспоминаем, можно прибавить еще и то, как мозг подгоняет факты в установившиеся ментальные рамки. Мы склонны запоминать новости, которые согласуются с нашим мировоззрением, и отклонять утверждения, которые ему противоречат.

В другом стэнфордском эксперименте 48-ми студентам, половина из которых утверждала, что они поддерживают смертную казнь, а другая половина — что они ее отрицают, представили два доказательства, одно из которых подкрепляло, а другое противоречило утверждению о том, что угроза смертной казни удерживает людей от совершения преступлений. Обе группы сочли доказательство, поддерживающее их изначальную позицию, более убедительным.

Психологи полагают, что механизм распространения легенд основывается на том, что легенды затрагивают какие-то эмоциональные струны. Точно так же и идеи могут распространяться на основе эмоционального отбора, а не в зависимости от их фактуальных достоинств, упорно поддерживая ложь о напитке или кандидате в президенты.

Журналисты и участники различных кампаний считают, что могут противостоять дезинформации, лишь указав, что она ложна. Но, повторяя ложный слух, они, сами того не желая, могут сделать его сильнее. В своем стремлении «прекратить потоки грязи» кампании Обамы следовало бы иметь это в виду. Вместо того, чтобы подчеркивать тот факт, что Обама не мусульманин, они, например, могли бы добиться большего, сделав упор на то, что в юношестве он принял христианство.

Потребители новостей, в свою очередь, имеют тенденцию выборочно принимать и запоминать утверждения, которые подкрепляют уже имеющиеся у них убеждения. При повторном проведении эксперимента с доказательствами за и против смертельной казни, исследователи обнаружили, что даже когда испытуемых прямо попросили быть объективными, они все равно отклоняли доказательство, противоречащее их убеждениям.

Однако в том же эксперименте, когда испытуемых попросили представить свою реакцию на то, что доказательство приводит к противоположному выводу, они стали более открытыми к восприятию информации, противоречащей их убеждениям. Видимо, потребителям противоречивых новостей стоит на момент задуматься о том, что противоположная интерпретация может быть правдой.

В 1919 году судья Верховного суда Оливер Уэндел Холмс (Oliver Wendell Holmes) написал, что «лучшим испытанием истинности мысли служит ее способность быть принятой в атмосфере рыночной конкуренции». Он ошибочно полагал, что правдивые идеи распространяются лучше. Наш мозг по своей природе не подчиняется этому замечательному изречению, но, возможно, лучше поняв механизмы памяти, мы сможем приблизиться к идеалу Холмса.

Спонсоры:
Раскрутка и продвижение сайтов — успешный опыт создания и раскрутки более 50 сайтов, высокое качество работы и доступные цены.
Недвижимость в Болгарии.

Вннимание:
BloggyStyle.ru — обмен интересными постами.

«Дэйв, прекрати. Прошу тебя, прекрати. Остановись, Дэйв. Ты можешь прекратить, Дэйв?». Так суперкомпьютер HAL умолял непреклонного космонавта Дэйва Боумана в известной и, странным образом, трогательной сцене ближе к концу картины Стенли Кубрика «2001: Космическая Одиссея». Боуман, которого неисправная машина чуть было не отправила на смерть в глубины космоса, спокойно и хладнокровно отсоединял схемы памяти, управляющие ее искусственным мозгом. «Дэйв, мой мозг умирает», — безнадежно проговорил HAL. «Я это чувствую. Я это чувствую».

Я тоже это чувствую. В последнее время у меня появилось неуютное ощущение, что кто-то или что-то ковыряется в моем мозгу, перераспределяя нейронные схемы и перепрограммируя память. Мой мозг не умирает, насколько я могу судить, но меняется. Я уже не думаю так, как думал раньше. Особенно это заметно при чтении. Раньше я с легкостью погружался в книгу или длинную статью. Мозг увлекался повествованием или поворотами дискуссии, и я часами бродил по длинным дорогам прозы. Теперь такое редко случается. После двух-трех страниц внимание начинает рассеиваться, появляется какая-то суетливость, я теряю нить, начинаю искать, чем бы еще заняться. Такое ощущение, что мне постоянно приходится подтаскивать свой непослушный мозг обратно к тексту. Глубокое чтение, которое раньше происходило совершенно естественно, превратилось в борьбу.

Кажется, я знаю, в чем дело. Уже более десяти лет я провожу много времени в Интернете: ищу, брожу, а иногда и вношу дополнения в эту великую базу данных. Для меня, как для писателя, Паутина стала просто находкой. Для исследования, на которое раньше уходили дни, проведенные в окружении стопок периодических изданий в читальных залах библиотек, теперь требуется лишь несколько минут. Пара поисковых запросов в Google, несколько кликов по ссылкам, и вот я уже получил достоверные факты или отточенные цитаты, которые искал. Даже когда не работаю, я продираюсь сквозь информационные заросли Сети — читаю и пишу электронные письма, просматриваю заголовки и посты в блогах, смотрю видеоролики и слушаю подкасты или просто путешествую от ссылки к ссылке и к ссылке. (В отличие от сносок, с которыми их иногда сравнивают, гиперссылки не просто указывают на соотносящиеся материалы, они подталкивают вас к ним.)

Для меня, как и для других, Сеть стала универсальным медиа-средством, каналом практически всей информации, поступающей в мой мозг через глаза и уши. Есть множество преимуществ моментального доступа к столько невероятно богатому информационному хранилищу, все они были в свое время широко описаны и должным образом восхвалены. «Идеальные способности силиконовой памяти», — писал Клайв Томпсон (Clive Thompson) в журнале «Wired», «могут оказаться большим подспорьем мышлению». Но это подспорье имеет свою цену. Как в 60-х годах заметил теоретик в области средств массовой информации Маршал Маклюэн, СМИ — это не просто пассивные информационные каналы. Они не только поставляют пищу для размышлений, но они также формируют и сам процесс мышления. И в этом смысле, кажется, Сеть урезает мои способности концентрироваться и размышлять. Теперь мой мозг принимает информацию лишь в том виде, в котором ее распространяет Сеть: в быстродвижущемся потоке частиц. Раньше я нырял в море слов с аквалангом. Теперь я проношусь по поверхности как на водных лыжах.

И я не единственный. Когда я упомянул о своих проблемах с чтением в разговоре с друзьями и знакомыми, большинство из которых — люди читающие, многие сказали, что с ними тоже происходят подобные вещи. Чем больше они пользуются Паутиной, тем больше усилий им приходится прилагать, чтобы концентрировать внимание на длинных текстах. Некоторые блоггеры, которых я читаю, также начали говорить об этом явлении. Скотт Карп (Scott Karp), который ведет блог об онлайновых СМИ, недавно признался, что совсем перестал читать книги. «В колледже я изучал литературу и был ненасытным читателем», — пишет он. «Что произошло?». Он продолжает размышлять в поисках ответа: «Что если я читаю только в Сети не потому, что изменился способ чтения, т.е. не потому, что я ищу удобства, а потому, что изменился СПОСОБ МЫШЛЕНИЯ?».

Брюс Фридман (Bruce Friedman) ведет блог об использовании компьютеров в медицине и тоже описывает, как Интернет изменил его умственные привычки. «Я практически полностью утратил способность читать и поглощать длинные статьи, будь то в Сети или на печати», — писал он в этом году. Патологоанатом, который давно входит в преподавательский состав медицинской школы университета Мичигана — Фридман конкретизировал свое высказывание в телефонном разговоре со мной. Его мышление, сказал он, перешло в режим «стаккато», отражая процесс быстрого просмотра коротких абзацев текста из нескольких источников в Интернете. «Я уже не смогу прочитать «Войну и мир», — признается он. «Я утратил эту способность. Даже пост в блоге длиной более трех-четырех абзацев — это уже слишком много. Я лишь бегло просматриваю его».

Примеры из жизни сами по себе ничего не доказывают. И мы ожидаем длительных неврологических и психологических экспериментов, которые дадут нам четкую картину того, как использование Интернета влияет на познавательные способности. Однако недавно опубликованные результаты исследования онлайновых привычек, проведенного сотрудниками медицинского колледжа лондонского университета, указывают, что мы вполне уже можем находиться в процессе полной трансформации способов чтения и мышления. В рамках пятилетней исследовательской программы ученые изучили компьютерные логи, документирующие поведение посетителей двух популярных научных сайтов, один из которых поддерживается Британской библиотекой, а другой — учебно-просветительским консорциумом Великобритании. На сайтах предоставляется доступ к журнальным статьям, электронным книгам и другим источникам письменной информации. Пользователи сайтов продемонстрировали «некую форму поверхностной активности», прыгая с одного источника на другой и редко возвращаясь к тем источникам, которые они уже посетили. Как правило, они читают не более одной или двух страниц статьи или книги, а затем перепрыгивают на другой сайт. Иногда они сохраняют длинные статьи, но нет никакой гарантии, что они к ним возвращаются и действительно читают до конца. Исследователи сообщают:

Ясно, что пользователи не читают онлайн в традиционном понимании этого слова; появляются новые формы чтения: пользователи горизонтально «пробегают» по заголовкам, страницам и абзацам в поисках быстрой добычи. Создается такое ощущение, что они выходят в Сеть, чтобы избежать чтения в его традиционном смысле.

Благодаря повсеместности текста в Интернете, не говоря уже о популярности текстовых сообщений на сотовых телефонах, вполне может быть так, что сегодня мы читаем больше, чем в 70-х и 80-х годах, когда основным средством массовой информации было телевидение. Но это уже другое чтение, за которым скрывается другой тип мышления и даже, пожалуй — другое восприятие собственной личности. «Мы — не только то, что мы читаем», — говорит Марианна Вулф (Maryanne Wolf), эволюционный психолог университета Тафтса и автор книги «Пруст и кальмар: История и наука читающего мозга» (Proust and the Squid: The Story and Science of the Reading Brain). «Мы — то, как мы читаем». Вулф озабочена тем, что стиль чтения, продвигаемый Сетью, стиль, который ставит «продуктивность» и «оперативность» превыше всего, может ослабить нашу способность к тому глубокому чтению, которое появилось, когда, благодаря ранним технологиям — печатному станку — сложная проза распространилась повсеместно. При чтении в Сети, говорит она, мы становимся «простыми декодировщиками информации». Наша способность интерпретировать текст и создавать богатые умственные связи, образующиеся, когда мы читаем глубоко и не отвлекаясь, остается, по большому счету, незадействованной.

Чтение, объясняет Вулф — это не инстинктивное умение человеческих существ. Оно не встроено в наши гены, как речь. Нам приходится учить мозг переводить символы, которые мы видим, в язык, который мы понимаем. А СМИ и другие технологии, которые мы используем, чтобы учиться и практиковаться в чтении, играют важную роль в формировании нейронных связей внутри нашего мозга. При помощи экспериментов было выяснено, что у тех, кто читает идеограммы, например у китайцев, развиваются совершенно иные умственные связи чтения в отличие от тех, в чьем письменном языке используется алфавит. Эти отличия распространяются на множество участков мозга, включая те, которые управляют такими важными когнитивными функциями, как память и интерпретация слуховых и зрительных раздражителей. Можно предположить, что связи, образующиеся в результате использования Сети, так же будут отличаться от связей, образованных в результате чтения книг и других печатных работ.

В 1882 году Фридрих Ницше приобрел печатную машинку — модель Writing Ball производства Malling-Hansen, если быть точным. Зрение падало, фокусировать взгляд на странице становилось болезненно и утомительно, и зачастую вызывало сильные головные боли. Он был вынужден сократить свое писательство, и опасался, что в скором времени придется его совсем прекратить. Печатная машинка спасла его — по крайней мере, на время. Когда он овладел методом «слепой печати», то мог печатать с закрытыми глазами, пользуясь лишь пальцами. Слова снова потекли из головы на бумагу.

Однако машинка оказала некое влияние на его работу. Один из друзей Ницше, композитор, заметил изменение в стиле его письма. Его и без того сжатая проза стала еще плотнее, более телеграфной. «Возможно, посредством этого инструмента, ты обретешь новый стиль», — написал друг в письме, указывая, что в своей работе его собственные «мысли музыкальные и языковые зачастую зависят от качества пера и бумаги».

«Ты прав», — ответил Ницше, «письменные принадлежности участвуют в формировании наших мыслей». Под влиянием машинки, пишет немецкий исследователь в области СМИ Фридрих  А. Киттлер, проза Ницше «перешла от аргументов к афоризмам, от мыслей к каламбурам, от красноречивого к телеграммному стилю».

Человеческий мозг может изменяться практически бесконечно. Раньше считалось, что наша мозговая система, плотные соединения, образованные нейронами численностью около 100 млрд. внутри нашего черепа, ко времени взросления приобретает в основном фиксированную форму. Однако исследования мозга обнаружили, что это не так. Джеймс Олдс (James Olds), профессор неврологии, управляющий институтом специальных исследований Краснова при университете Джорджа Мейсона, утверждает, что даже взрослый мозг «очень пластичен». Нервные клетки регулярно разрывают старые и создают новые связи. По словам Олдса: «Мозг может перепрограммировать сам себя „на лету“, меняя свою функциональность».

По мере использования того, что Даниель Белл (Daniel Bell) называет «интеллектуальными технологиями» — инструменты, развивающие наши умственные, а не физические способности — мы неизбежно начинаем перенимать качества этих технологий. Механические часы, которые начали широко использоваться в 14 веке — хороший тому пример. В книге «Техника и цивилизация» (Technics and Civilization) историк и культурный критик Льюис Мамфорд (Lewis Mumford) описывает, как часы «отделили время от хода развития человечества и помогли создать веру в независимый мир математически измеряемых последовательностей». «Абстрактные рамки шкалированного времени» превратились в «точку отсчета, как для действий, так и для мыслей».

Размеренное тиканье часов способствовало рождению научного разума и научного человека. Но есть и кое-что, что оно забрало. Джозеф Вейценбаум (Joseph Weizenbaum), специалист в области вычислительной техники Массачусетского технологического института, в своей книге «Мощь компьютера и человеческий разум: от суждения к вычислению», выпущенной в 1976 году, заметил, что концепция мира, появившаяся в результате широкого распространения инструментов для измерения времени, «остается ухудшенной версией старой концепции, так как зиждется на неприятии того непосредственного опыта, который формировал базу старой реальности и практически являлся ею». Решая, когда нам есть, работать, спать, вставать, мы перестали прислушиваться к своим чувствам и начали подчиняться часам.

Процесс адаптации к новым интеллектуальным технологиям отражается в изменении метафор, которые мы используем, чтобы объяснить нас самих нам самим. Когда появились механические часы, люди начали говорить, что их мозг работает «как часы». Сегодня, в эпоху компьютерных программ, мы сравниваем мозг с компьютером. Но эти изменения, как утверждает неврология, идут намного глубже, чем метафоры. Благодаря пластичности нашего мозга, адаптация происходит и на биологическом уровне.

Интернет обещает оказать особенно глубокое влияние на наши познавательные способности. В работе, опубликованной в 1936 году, британский математик Алан Тьюринг (Alan Turing) доказал, что компьютер, существовавший в то время лишь в теории, можно запрограммировать так, чтобы он выполнял функции любого другого устройства для обработки информации. Именно это мы сегодня и наблюдаем. Интернет — безмерно мощная вычислительная система — включил в себя большинство интеллектуальных технологий. Он стал нашей картой, часами, печатной прессой и печатной машинкой, нашим калькулятором и телефоном, нашим радио и телевидением.

Когда Сеть поглощает какое-либо средство массовой информации, это средство воссоздается по образу Сети: его контент приправляется гиперссылками, мигающей рекламой и прочими цифровыми побрякушками, и окружается контентом других СМИ, поглощенных ею. Уведомление о прибытии нового электронного письма, к примеру, может появиться в тот момент, когда мы просматриваем последние заголовки на сайте какой-нибудь газеты. В результате наше внимание и концентрация рассеиваются.

Влияние Сети не прекращается и за пределами компьютерного дисплея. По мере того, как мозги людей приспосабливаются к сумасшедшему винегрету интернетовской информации, традиционным СМИ приходится подстраиваться под новые привычки аудитории. В телепрограммах появляются бегущие строки и всплывающая реклама, журналы и газеты сокращают свои статьи и вводят краткие изложения, а также наводняют страницы легко читаемыми информационными отрезками. Когда в марте сего года издание «The New York Times» решило посвятить вторую и третью страницы каждого номера кратким обзорам статей, главный художник Том Бодкин (Tom Bodkin) объяснил, что такие «шорткаты» позволят измученным читателям быстро «отведать» новости дня, не прибегая к «менее рациональному» способу: переворачивать страницы и читать статьи. Старым СМИ не остается иного выбора, как играть по правилам новых СМИ.

Никогда еще система связи не играла столь значительной роли в нашей жизни и не оказывала столь большого влияния на наши мысли, как это делает Интернет сегодня. Несмотря на все то, что уже было написано про Сеть, очень мало внимания уделялось тому, как именно она перепрограммирует нас. Интеллектуальная этика Сети остается неопределенной.

Приблизительно в то же время, когда Ницше начал пользоваться печатной машинкой, серьезный молодой человек по имени Фредерик Уинслоу Тейлор (Frederick Winslow Taylor) принес секундомер на завод «Midvale Steel» в Филадельфии и начал серию исторических экспериментов, направленных на повышение производительности труда токарей этого завода. С согласия владельцев, он собрал группу рабочих и велел им работать на различных станках, а сам в это время записывал и засекал время каждого их движения и каждой операции на станке. Разбив все виды работ на последовательность небольших отдельных шагов, и проверив различные способы выполнения каждого из них, Тейлор составил для каждого работника набор точных инструкций — «алгоритм», как бы сказали сегодня. Работникам новый строгий режим пришелся не по нраву, они жаловались, что практически превратились в автоматы, но производительность завода взлетела.

Спустя более ста лет после изобретения парового двигателя промышленная революция, наконец, нашла свою философию и своего философа. Плотная индустриальная хореография Тейлора — его «система», как он любил ее называть — была принята с распростертыми объятиями среди промышленников по всей стране, а со временем — и во всем мире. В погоне за максимальной скоростью и максимальной производительностью владельцы заводов изучали трудовые движения и затраты времени, чтобы лучше организовать и устроить труд своих работников. Цель заключалась в том, чтобы, как определил Тейлор в своем знаменитом трактате 1911 года «Принципы научного метода управления», определить и принять для каждого вида работ «один наилучший метод», и тем самым добиться «во всем механическом искусстве постепенной замены эмпирических приемов научными». Как только эта система будет применена ко всем видам физического труда, как уверял Тейлор своих последователей, она вызовет реструктуризацию не только промышленности, но и общества, создав утопию идеальной производительности. «В прошлом на первом месте стоял человек», — заявил он; «в будущем на первое место должна встать система».

Тейлоровская система во многом еще с нами, она остается этикой промышленного производства. Сегодня, благодаря растущей власти над нашей интеллектуальной жизнью, которой обладают компьютерные специалисты и программисты, этика Тейлора начинает вторгаться и в область разума. Интернет — это машина, предназначенная для эффективного и автоматического сбора, передачи и манипуляции информацией, а легионы его программистов полны решимости найти «один наилучший метод» — идеальный алгоритм — для выполнения каждого умственного действия той работы, которую мы называем информационной.

Штаб-квартира Google, Googleplex, в г. Маунтин-Вью (Mountain View), Калифорния — главная церковь Интернета, а религия, практикуемая в ее стенах — Тейлоризм. По словам исполнительного директора компании Эрика Шмидта (Eric Schmidt), Google — это «компания, основанная вокруг науки измерений», и стремится она к тому, чтобы «систематизировать все», чем она занимается. Как пишет журнал «Harvard Business Review», собирая терабайты поведенческой информации через свой поисковик и другие сайты, компания ежедневно проводит тысячи экспериментов. Результаты этих экспериментов применяются для переработки алгоритмов, которые все больше и больше контролируют то, как люди находят информацию и извлекают из нее смысл. Google делает для умственной работы то, что Тейлор сделал для физической.

Компания заявила, что ее миссия — «организовать всю информацию мира и сделать ее общедоступной и полезной». Она стремится разработать «идеальный поисковый движок», который, по ее определению, «точно понимает, что вам нужно, и дает вам это». С точки зрения Google, информация — это товар, утилитарный ресурс, который можно перерабатывать и обрабатывать с промышленной эффективностью. Чем больше частей информации мы можем «получить» и чем быстрее мы можем извлечь их суть, тем более продуктивными мыслителями мы становимся.

Где предел? Сергей Брин (Sergey Brin) и Лари Пейдж (Larry Page), талантливые молодые люди, которые основали Google, работая над докторскими диссертациями в области вычислительной техники в Стэнфордском университете, часто упоминают о своем желании превратить поисковый движок в искусственный интеллект, машину подобную HAL, напрямую соединенную с мозгом. «Идеальный поисковый движок — это нечто, столь же умное, как и люди, или умнее», — сказал Пейдж в своей речи несколько лет назад. «Для нас работа в области поиска — это один из способов разработки искусственного интеллекта». В 2004 году в интервью журналу «Newsweek» Брин сказал: «Конечно, было бы лучше, если бы вся информация мира была напрямую подключена к вашему мозгу или к искусственному мозгу, который был бы умнее вашего». В прошлом году Пейдж на съезде ученых заявил, что Google «действительно пытается создать крупномасштабный искусственный интеллект».

Для пары ловкачей-математиков с большими деньгами и небольшой армией программистов такие стремления естественны и даже достойны восхищения. Будучи фундаментально научным предприятием, Google мотивируется желанием применять технологии, чтобы, по словам Эрика Шмидта, «решать такие задачи, которые никогда раньше не решали», а искусственный интеллект — это наисложнейшая из существующих задач. Почему бы именно Брину и Пейджу не попытаться решить ее?

Тем не менее, их легко брошенное утверждение, что нам всем «было бы лучше», если бы мозг был дополнен или даже вообще заменен искусственным интеллектом, не внушает спокойствия. Оно подразумевает веру в то, что интеллект является продуктом механического процесса, серии дискретных шагов, которые можно вычленить, измерить и оптимизировать. В мире Google, в который мы попадаем, когда выходим онлайн, очень мало места для неопределенности созерцания. Двусмысленность — это не путь к озарению, а — баг, который нужно исправить. Человеческий мозг — всего лишь устаревший компьютер, которому требуется процессор побыстрее и жесткий диск побольше.

Идея о том, что наш разум должен работать подобно высокоскоростной машине по обработке данных является не только неотъемлемой частью функционирования Интернета, но и его главенствующей бизнес-моделью. Чем быстрее мы путешествуем по Паутине — чем больше ссылок мы кликаем и страниц просматриваем — тем больше возможностей у Google и других компаний собрать о нас необходимую информацию и накормить нас соответствующей рекламой. Многие интернетовские предприниматели имеют финансовый интерес в сборе тех крупиц информации, что мы оставляем, порхая с ссылки на ссылку — чем больше крупиц, тем лучше. Последнее, чего хотят такие компании, так это способствовать неторопливому чтению или неспешным и сосредоточенным размышлениям. Отвлечь нас — в их экономических интересах.

Возможно, я слишком мнительный. Подобно тому, как существует тенденция возвеличивания технологического прогресса, существует и обратная тенденция — ожидать худшего от каждого нового инструмента, от каждой новой машины. В диалоге Платона «Федр» Сократ стенал по поводу развития письменности. Он опасался, что когда люди начнут полагаться на написанное слово, как замену знанию, удерживаемому в голове, они, по словам одного из участников диалога, «перестанут тренировать свою память и станут забывчивыми». А из-за того, что они смогут «получать информацию без надлежащих инструкций», они будут «казаться очень образованными, будучи, большей частью, достаточно безграмотными». Они будут «самодовольно считать себя мудрыми, не имея настоящей мудрости». Сократ не ошибся: новые технологии все таки возымели тот эффект, которого он опасался, но он оказался недальновидным. Он не смог предусмотреть то множество путей, посредством которых письмо и чтение распространяют информацию, стимулируют свежие идеи и увеличивают человеческое знание (если не мудрость).

Появление в 15 веке печатного станка Гуттенберга спровоцировало очередной раунд зубовного скрежета. Итальянский гуманист Иеронимо Скуарчафико (Hieronimo Squarciafico) был обеспокоен тем, что легкая доступность книг приведет к интеллектуальной лености, делая людей «менее прилежными» и ослабляя их ум. Иные утверждали, что доступность дешевых книг и газет подорвет авторитет религии, принизит работу ученых и переписчиков, спровоцирует мятеж и распутство. Как заметил профессор Нью-Йоркского университета Клэй Ширки (Clay Shirky): «Многие доводы против печатного станка были правильными и даже провидческими. Но, опять же, предрекатели несчастий не смогли представить несметное число благ, исходящих от печатного слова.

Поэтому — да, вы должны скептически относиться к моему скептицизму. Пожалуй, те, кто отвергают критиков Интернета, как луддитов и ностальгирующих, окажутся правы, а из наших сверхактивных умов выскочит золотой век интеллектуальных открытий и всеобщей мудрости. Затем, опять, Сеть — не алфавит, и, хотя, она и может заменить печатный станок, в то же время она производит совершенно другой продукт. То глубокое чтение, которому способствует последовательность отпечатанных страниц, ценно не только знанием, получаемым от слов автора, но и интеллектуальными вибрациями, которые эти слова активируют у нас в уме. В тихих просторах, открывающихся при продолжительном и ничем не отвлекаемом чтении, как и при любом другом акте погружения, если уж на то пошло, мы создаем свои собственные ассоциации, строим собственные предположения и аналогии, вскармливаем собственные идеи. Глубокое чтение, как утверждает Марианна Вулф, неотличимо от глубокого размышления.

Если мы потеряем эти пространства или заполним их «контентом», мы пожертвует чем-то важным не только в себе, но и в нашей культуре. В своем недавнем эссе драматург Ричард Формэн (Richard Foreman) красноречиво описал, что поставлено на карту:

Я происхожу из традиционной западной культуры, идеалом в которой (моим идеалом) считалась сложная, плотная, подобная кафедральному собору, структура высокообразованной и четкой личности — мужчины или женщины, несущих в себе самостоятельно выстроенную и уникальную версию всего наследия Запада. Но сейчас я наблюдаю, как во всех нас (включая меня) сложная внутренняя плотность заменяется новой личностью, развивающейся под давлением информационной перегрузки и технологии «мгновенного доступа».

По мере того, как иссякает наше «внутреннее хранилище плотного культурного наследия», заключает Формэн, мы рискуем превратиться в «людей-блинов — широких, но тонких, подключающихся к огромному источнику информации, получаемой простым нажатием кнопки».

Меня все преследует сцена из «2001». Что делает ее столь трогательной и странной — так это то, как эмоционально реагирует компьютер на разборку своего разума: отчаяние, усиливающееся вместе с тем, как одна за другой гаснут его схемы, по-детски искренние мольбы: «Я это чувствую. Я это чувствую. Мне страшно», и его окончательный возврат к тому, что можно назвать невинностью. Излияние эмоций HAL?а контрастирует с той бесчувственностью, которой в этом фильме характеризуются люди, занимающиеся своими делами с деловитостью роботов. Складывается ощущение, что они действуют и мыслят по сценарию, как будто выполняют некий алгоритм. В мире «2001» люди стали настолько похожими на машины, что машина оказывается самым человечным персонажем. В этом-то и кроется суть мрачного пророчества Кубрика: когда мы начинаем использовать компьютеры как средство постижения мира, наш собственный интеллект сплющивается до размеров искусственного.

Спонсоры:
Раскрутка и продвижение сайтов — успешный опыт создания и раскрутки более 50 сайтов, высокое качество работы и доступные цены.
Недвижимость в Болгарии.

Вннимание:
BloggyStyle.ru — обмен интересными постами.

Помните это чувство, когда что-то крутится на кончике языка? Оно позволяет глубже заглянуть в природу мозга.

В конце 1988 года 41-летний итальянец, работающий клерком, пришел к доктору со странной жалобой: он мог узнавать людей и помнил о них различную информацию, но не имел ни малейшего понятия о том, как их звать. Он потерял способность запоминать имена людей — даже близких друзей и родственников. Ему приходилась называть свою жену «женой».

Несколькими месяцами ранее с человеком, известным в научной литературе как LS, произошел серьезный несчастный случай: его скинула лошадь, и основной удар пришелся на левую сторону черепа. Вначале казалось, что ему повезло. Тесты показали отсутствие каких-либо отклонений. Но позже выяснилось, что его постиг особый вид амнезии — он не мог вспомнить имена людей, но они постоянно крутились на кончике языка. Это было поистине мучительно.

С тех пор ученые достигли гораздо более глубокого понимания этого феномена. Считается, что в среднем люди испытывают это не менее одного раза в неделю. Например, когда вы сталкиваетесь со старым знакомым, чье имя не помните, но знаете, что оно начинается с буквы «Т». Или когда не можете вспомнить название фильма, который посмотрели недавно, хотя и можете пересказать сюжет с мельчайшими подробностями. Ученые обнаружили участки мозга, которые при этом активируются, и даже сделали их снимки в тот момент, когда мы изо всех сил пытаемся вспомнить забытые слова.

Эта область исследования стала на удивление плодотворной. Она позволила ученым исследовать множество самых загадочных аспектов человеческого мозга, включая связь между сознанием и подсознанием, фрагментарную природу памяти и механизмы языка. Также это состояние изучается для получения новых сведений о процессе старения, обращая внимание на то, как с течением времени мозг теряет способность доступа к своему собственному хранилищу информации.

«Феномен „кончика языка“ является фундаментальным побочным эффектом того, как устроен наш мозг», — говорит Бенет Шварц (Bennett Schwartz), психолог Флоридского международного университета, изучающий это явление.

Один из ключевых уроков, полученных в результате исследования этого состояния, заключается в том, что мы поняли, что мозг — это достаточно захламленное место. Наши знания запоминаются в несколько небрежной манере: имена хранятся отдельно от лиц, произношение слова и его значение тоже хранятся в разных местах. Когда мы что-то забываем, то это происходит не столько потому, что воспоминание теряется, сколько потому, что мы ищем не в том месте.

Беспорядочная сущность разума противоречит традиционному метафорическому представлению о памяти, согласно которому мозг подобен огромной хорошо организованной картотеке. Эта теория гласит, что мы можем найти нужное воспоминание, потому что оно было отсортировано по некой логической системе. Но такая метафора ведет к заблуждению. Мозг — это не безупречная картотека, а скорее — беспорядочный заваленный бумагами стол.

В обычных условиях мы не замечает этого бардака, потому что как-то умудряемся найти, что нам нужно. Однако когда теряется важная частица информации, возникает феномен «кончика языка». Интересно, что хотя мозг не может вспомнить саму информацию, он уверен, что она точно есть где-то в этом бардаке. Причем это состояние одинаково и знакомо всем людям: во многих языках, от африкаанс до хинди, и даже арабского языка, явление кончика языка описывается именно метафорой с языком. Это и привлекло внимание неврологов: если мы забыли чье-то имя, то почему же мы так уверены, что помним его? Что значит эта способность — знать что-то, но не иметь к этому доступа?

Некоторым ученым наиболее интересный аспект этого явления видится в том, что оно сообщает нам о метапознании — термин, которым называют то, как мы размышляем о собственных мыслительных процессах. (Другими словами — мы можем думать о том, как мы думаем.) До недавнего времени метапознание не воспринималось как предмет научного исследования, потому что оно казалось слишком абстрактным для экспериментов.

Несмотря на то, что ученые давно поняли, что метапознание можно применять к таким вещам, как психические состояния и эмоции — вы знаете, когда вы сонливы или рассержены — было неясно, что его можно также применять к отдельным единицам знания, таким как имена людей.

«Похоже, этот процесс метапознания происходит постоянно», — говорит Шварц. «В нашей голове много всякого».

Как мозг отслеживает собственное содержимое? На протяжении нескольких последних десятилетий ученые полагали, что в нем работает своя индексная система, подобная библиотечному каталогу, благодаря которой он сразу же осознает, что может воспроизвести определенную частицу знаний. Это называют моделью «прямого доступа», так как подразумевается, что сознательный мозг имеет прямой доступ к обширному содержимому бессознательного.

Однако феномен кончика языка заставляет исследователей поставить эту нехитрую модель под сомнение. Согласно новой теории, мозг не имеет непосредственного доступа к собственным воспоминаниям. Он строит догадки на основании другой информации, которую может вспомнить. Например, если мы помним первую букву чьего-то имени, то сознательный мозг полагает, что мы должны помнить и имя целиком, даже если не можем вспомнить его сразу же. Этим объясняется, почему явление кончика языка возникает зачастую тогда, когда люди могут вспомнить больше информации о слове или имени, которого они не помнят.

Пожалуй, самое удивительное в этом феномене, этом мимолетном и редком переживании — то, что его даже можно изучить научно. Ученые говорят, что оно достаточно легко вызывается: испытуемому дают определение довольно туманного слова, например «товары, которые были незаконно импортированы или экспортированы». Затем их спрашивают, могут ли они назвать само слово (контрабанда). Некоторые скажут, что знают слово, но не могут вспомнить, и что оно крутится у них на языке.

Сканирование мозга, находящегося в этом состоянии, предоставляет дополнительную информацию о том, как именно он ведет учет собственных знаний. Исследование, проведенное Даниелем Шактером (Daniel Schacter), психологом Гарвардского университета, продемонстрировало, что состояние кончика языка активирует определенную сеть мозговых участков лобных долей, включая префронтальную кору и переднюю часть коры поясной извилины. Эти участки, как правило, ассоциируются с так называемыми высшими функциями мозга и во время состояния кончика языка они, похоже, выполняет две отдельные задачи. Во-первых, лобные доли отвечают за принятие метапозновательного решения. Затем, когда мы понимаем, что, наверное, знаем то, что не можем вспомнить, участки лобной доли приступают к поиску пропавшего воспоминания. Они прочесывает архивы бессознательного, пытаясь разыскать, куда же мы засунули это чертово имя.

По словам Шактера, феномен кончика языка демонстрирует другую особенность памяти, из-за которой различные аспекты одного воспоминания хранятся в разных местах. Когда мы думаем о своем друге, все воспоминания, связанные с этим другом, хранятся не в одном месте: разные аспекты распределены по всему мозгу, и его имя отделено от визуального воспоминания его лица.

«Когда мы что-то вспоминаем, это воспоминание кажется единым», — говорит Шактер. «Но на самом деле каждое воспоминание строится из множества частиц. Явление кончика языка возникает, когда одна из этих частиц теряется».

Подобная фрагментация имеет место и в языке. Лиз Абрамс (Lise Abrams), психолог Флоридского университета, продемонстрировала, что во многих случаях, чтобы вспомнить слово, которое крутится на языке, нужно подобрать другое слово, первый слог которого совпадает с тем, которое нужно вспомнить. Например, когда испытуемые пытаются вспомнить слово «бандана», им это удастся с большей вероятностью, если в качестве подсказки дать им слово «банан». «Банан» и «бандана» означают абсолютно разные вещи, но они активируют одну и ту же сеть клеток мозга, отвечающую за звучание слов.

Связи могут быть и косвенными. Абрамс показала, что если показать людям изображение мотоцикла, это поможет им вспомнить слово биопсия (biopsy). Потому что образ мотоцикла связан в мозгу с понятием «bike» («мотоцикл» на сленге), первый слог которого такой же, как и в слове «biopsy». Таким образом, подсказка, кажущаяся неуместной, становится очень даже эффективной.

«Обратите внимание на то, что помогает людям найти ответ», — говорит Абрамс. «Вы сможете проследить различные способы обработки языка мозгом».

Это исследование также предлагает ответ на вопрос, почему явление кончика языка с возрастом учащается. Многочисленные опыты подтвердили, что со временем лобные доли стареют, их размер и плотность уменьшаются. В результате они становятся менее эффективными в поисках определенных частиц информации по всей остальной коре мозга. Отсюда следует, что провалы в памяти происходят не из-за того, что воспоминания ослабевают, а из-за того, что найти их становится все труднее. Воспоминание на месте, но, к сожалению, оно маячит где-то там, в недосягаемости.

Ноябрь 1999

Майклу Персингеру было видение: Всемогущий не мертв. Он — энергетическое поле. А наш разум — электромагнитная карта души.

Я слышу голос одного из них, передаваемый через скрипучий громкоговоритель: «Джек, один из электродов слетел, мы входим». Пятисотфунтовая (~226.7 кг) дверь экспериментальной камеры с тяжелым свистом открывается, и внутрь входят два лаборанта в белых халатах. Они снимают половинки шарика для пинг-понга, закрепленные клейкой лентой поверх моих глаз, и аккуратно приподнимают желтый мотоциклетный шлем, по бокам которого приделаны электромагнитные соленоиды, направленные на мои виски. Болтающийся электрод, необходимый, чтобы измерять и отслеживать мозговые волны, располагается над левым полушарием моего 42-летнего мужского мозга. Исследователи щедро смазывают клочки моих седеющих рыжих волос дополнительным количеством токопроводящей пасты и посильнее вдавливают крепежную ленту в череп.

Вернув все в рабочее положение, лаборанты выходят, а я остаюсь сидеть в этой очень тихой и темной камере. Они вводят несколько команд в компьютер, расположенный за пределами камеры, и специальные электромагнитные поля начинают мягко теребить височные доли моего головного мозга. Эти поля не сильнее сопутствующих полей обычного фена для сушки волос, но то, что входит в мой мозг вместе с ними — далеко не обычно. Сейчас мои височные доли искупают в волнах особой длины и последовательности, которые должны будут удивительным образом повлиять на мое сознание и искусственно вызвать ощущение, как будто я вижу Бога.

Я участвую в передовом эксперименте по исследованию физических источников духовного сознания — текущая работа Майкла Персингера (Michael Persinger), нейропсихолога из Лютеранского университета в Садбери (провинция Онтарио, Канада). Согласно его теории, чувство, характеризуемое как «духовный опыт», является лишь побочным эффектом лихорадочной деятельности нашего двухпалатного мозга. Проще говоря: если стимулировать правое полушарие мозга (местонахождение эмоций) в зоне, которая, как предполагается, отвечает за самосознание, а затем левое полушарие (местонахождение языка), про которое говорят, что оно вызывает это ощущение несуществующей сущности, то мозг сгенерирует так называемое «ощущаемое присутствие».

До меня Персингер уже пощекотал височные доли более 900 человек и, среди прочего, пришел к выводу, что разные испытуемые называют это призрачное ощущение теми именами, которым их научили их культуры — Илия, Иисус, Дева Мария, Мухаммед, Небесный Дух. Некоторые склонялись к Фрейдистским интерпретациям, описывая это присутствие, как чьего-то дедушку, например; иные — агностики с более чем поверхностной верой в НЛО, рассказывают нечто вроде стандартных историй о похищении инопланетянами.

Это может показаться кощунством и дерзостью — сводить Бога к нескольким раздражительным синапсам, однако современная неврология не стесняется говорить о том, что самые святые наши понятия — любовь, радость, альтруизм, жалость — являются ничем иным, как помехами, создаваемыми нашим впечатляюще огромным мозгом. Персингер ушел в этом немного дальше. Его работа практически основывает «Великую единую теорию сверхъестественного»: он считает, что именно мозговые «глюки» ответственны за все, что можно назвать паранормальным — инопланетяне, божественные видения, ощущения прошлых жизней, околосмертные переживания, душа, и т.д. и т.п.

Для тех из нас, кто любит, чтобы в жизни присутствовала доля мистики, все это прозвучит как разочарование. И я, готовясь к путешествию в сознание, начал тревожиться. Мне — бывшему члену епископальной церкви, цепляющемуся за смутное ощущение божественного, не особо нравилась идея того, что моя, пусть и рудиментарная, вера в существование Всемогущего могла быть ампутирована посредством демонстрации Персингера. Действительно ли я хочу, чтобы Бог оказался настолько же объяснимым и предсказуемым, как и прилив эндорфинов после 3-километровой пробежки?

Поездка из штата Коннектикут, где я живу, в шахтерский район к северу от озера Гурон была, по современным меркам, тяжелой. А, учитывая, что ждало меня впереди, она оказалась на удивление к месту. Размышляя о людях, ищущих божественные видения, мы представляем, как они совершают длительное и трудное путешествие в какой-нибудь высокогорный монастырь. Паломничество в лабораторию Персингера было чем-то похожим.

Мне пришлось лететь на самолетах, которые с каждым разом становились все меньше и меньше, с все меньшим количеством пропеллеров, пока мы не сели в г. Садбери в богатой рудой провинции Онтарио — месте, испорченном коммерцией, географией и климатом. Ландшафт прорезают острые выступы красного камня и темно-серого чугуна, зачастую торчащие прямо из тротуара. Обветренная наружность бетонных зданий города свидетельствует о долгих и суровых зимах.

Короткая поездка на автомобиле через каменистую пригородную зону заканчивается у заброшенных строений: это и есть Лютеранский университет. Возле стоянки № 4 меня встречает Чарльз Кук (Charles Cook) — аспирант Персингера. Он проводит меня в подвальное помещение исследовательского центра, а затем — в кабинет без окон под номером C002B, — логово Персингера.

Там нас поджидает еще один аспирант — Линда Сент-Пьер (Linda St-Pierre), которая предлагает мне присесть, и проводит небольшой психологический опрос. Я отвечаю на несколько утверждений разряда «истинно или ложно», взятых из старой версии Миннесотского многоаспектного личностного опросника — теста, рассчитанного на то, чтобы покопаться, и определить, нет ли во мне какого-нибудь сумасшествия, которое могло бы помешать мне стать испытуемым. По отдельности вопросы кажутся совершенно безобидными, но в совокупности они выглядят безнадежно устаревшими, как будто парни, которые придумали этот экзамен, лет пятьдесят не проверяли свой склад на наличие анахронизмов:

Я люблю читать журналы по механике.
Кто-то пытается меня отравить.
У меня нет проблем со стулом.
Я знаю, кто пытается меня достать.
Когда я был маленьким, я любил играть в «брось платок».

Меня провожают в камеру — старую будку для звуковых опытов. Кажется, эта крошечная комната не видела ремонта с тех самых пор, как ее построили в начале 70-х. Истершиеся спагетти бело-коричневого махрового коврика и огромные висящие на стенах колонки, покрытые блестящим черным нейлоном, окружают потертое коричневое кресло с откидывающейся спинкой, обитое колючим полимерным материалом того времени. Оно, честно говоря, отпугивает. В зудящих объятьях этого кресла сидели сотни испытуемых, а его коричневые формы заляпаны токопроводящей пастой, которая, засохнув, становится похожей на зубную, придавая сиденью вид излюбленного места чаек.

Во имя науки я сажусь.

Эксперименты Персингера находятся на границе одной мутной отрасли неврологии — биохимического подхода к изучению мозга. Многое из того, что мы слышим об этой дисциплине, касается анатомии, и сюда относится картирование многочисленных извилин и сетей мозга, выполняемое путем расшифровки позитронно-эмиссионной томографии, наблюдение за потоками крови или прослеживание связей у жертв инсультов и несчастных случаев, получивших серьезные повреждения мозга. Но когнитивная неврология также таит в себе множество и более теоретических вопросов, которые могут варьироваться от общих исследований сознания до поиска мозгового базиса всех видов ощущений.

По мере накопления результатов работы многое из того, что мы считали уникальными аспектами «личности» сводится к простому мозговому тику. По словам Вилаянура Рамачандрана (Vilayanur Ramachandran), профессора неврологии Калифорнийского университета в Сан-Диего, смех служит лишь сигналом, при помощи которого мозг указывает, что страшное обстоятельство на самом деле не является таким уж серьезным поводом для беспокойства. На конференции, состоявшейся в этом году, он обосновал свое утверждение тем, что классический трюк с падением на банановой кожуре будет смешным только в том случае, если жертва поднимается, и тогда мы начинаем смеяться, как бы давая понять другим членам нашей группы, что мол «Это ложная тревога, не тратьте свои ресурсы и не бегите на помощь». Он называет смех «природным сигналом ОК».

Подобное де-идеализирование началось не вчера, и у манипуляций Персингера с мозгом есть свое незрелое прошлое, берущее начало в 50-х — бурном десятилетии бихевиоризма. В те годы психолог Йельского университета Хосе Дельгадо (Jose Delgado) снискал национальную славу тем, что вживлял электроды в мозги живых животных и подключал их к так называемому «стимосиверу» (stimoceiver — комбинация слов stimulation receiver, стимулирующий приемник радиосигналов), расположенному внутри черепа. Во время этой процедуры, называемой элекстростимуляцией мозга, Дельгадо управлял животными, посылая радиосигналы через электроды. Во время одной из демонстраций в начале 60-х, он останавливал разъяренного быка нажатием кнопки на своем электронном приборе.

Относительно грубые методы Дельгадо были далеки от поисков точки Б (Бога), проводимых Персингером, но и Периснгер был не первым, кто предположил, что Создатель существует лишь в сложном ландшафте человеческого котелка. В 1976 г. Джулиан Джейнс (Julian Jaynes), психолог Принстонского университета, в своей нашумевшей книге «Происхождение сознания в процессе краха двухпалатного ума» утверждал, что деятельность мозга древних людей, живущих приблизительно 3500 лет назад, еще до появления ранних признаков сознания, таких как логика, здравомыслие и этика, напоминала современных шизофреников. Джейнс утверждал, что подобно шизофреникам, древние люди слышали голоса, вызывали видения и испытывали недостаток образного мышления и ощущения личной индивидуальности, которые характеризуют более продвинутый разум. По его словам, некоторые из этих наследственных синаптических пережитков до сих пор глубоко сидят в современном мозгу, что и объясняет многие ощущения божественного и духовного.

Среди практикующих неврологов единого мнения по поводу правильности этих представлений нет. Персингер определенно балансирует на границе, где теория стыкуется с самыми смелыми догадками, но, по сути, ни в его методах, ни в вопросах, которые он задает, нет ничего странного. Уильям Кэлвин (William Calvin), профессор неврологии Вашингтонского университета в Сиэтле, считает, что в исследовании Персингера не больше мистики, чем в других вопросах, занимающих умы неврологов, например: в попытках понять ощущение déjà vu и его противоположность jamais vu — ощущение, как будто первый раз выполняешь уже знакомую операцию. Может, эти чувства, как и Бог — тоже лишь помехи электричества, искрящегося вокруг нашего мозга.

Персингер прибыл вскоре после того, как Сент-Пьер признала меня вменяемым и разрешила войти в кабинет C002B.

«Я вижу, мистер Кук как всегда пунктуален», произнес он, протягивая руку для приветствия. Персингер, 54 года, совмещает жесткое научное поведение с озорной улыбкой, но, в общем и целом — очень серьезный человек. Его прямая осанка дополняется темным костюмом-тройкой в тонкую полоску, с золотой цепочкой, висящей внизу жилетки. Его предложения монотонны и лишены какого-либо просторечия. Он настолько тщательно и по-научному подбирает слова, что они могут прозвучать непонятно и двусмысленно. Например, он рассказывает, что на самом деле является американцем, который «переехал в Канаду в июле 1969, потому что не смог достичь согласия с властями по поводу одного очень серьезного этического вопроса». Мне требуется задать еще пару-тройку дополнительных вопросов, чтобы понять, что он просто косил от армии.

Пока лаборанты прилаживают шлем, я спрашиваю: «А бывало ли так, чтобы кто-нибудь в этом кресле начинал паниковать?». Персингер слегка улыбнулся и рассказал про случай, когда объект испытал «неблагоприятный опыт» и склонился к «интерпретации, будто комната была заколдована». На мой вопрос, бывало ли так, что объект срывал с себя все оборудование и с воплями бросался прочь из подземелья, Персингер лаконично ответил: «Да, частота его сердцебиений повысилась, и он захотел уйти, и, конечно же, мы позволили ему сделать это, ибо таковы правила».

Еще раз: А бывало ли так, чтобы кто-нибудь в этом кресле начинал паниковать? «На его ЭКГ было видно, что он совершал очень-очень быстрые и резкие движения», — объяснял Персингер, «и что он изо всех сил пытался снять электроды».

Технически, в том, что должно было произойти, нет ничего сложного. При помощи электромагнитных волн определенной длины и последовательности Персингер намеревается внушить мне ощущаемое присутствие. Еще он заявляет, что может окутать вас эйфорией, тревогой, страхом и даже сексуальным возбуждением. Каждая из этих электромагнитных последовательностей представляется в виде столбца чисел — тысч чисел — от 0 до 255. Они обозначают прирост мощности для компьютера, который генерирует эти электромагнитные импульсы.

Некоторые импульсы — которые Персингер более точно называет «серией сложных повторяющихся последовательностей, чья частота варьируется во времени» — вызывают намеченный эффект с завидной регулярностью, подобно тому, как аспирин утоляет боль. Персингер дает им названия и составляет нечто вроде электромагнитного фармакологического словаря. Последовательность, которая вызывает ощущаемое присутствие, называется «Thomas Pulse» (Пульс Томаса) — в честь коллеги Персингера Алекса Томаса, который ее разработал. Есть последовательность, которая называется «Burst X» (Импульс Икс) — она вызывает то, что Персингер описывает как ощущение «расслабленности и приятности».

Новая последовательность «Linda Genetic Pulse» (Генетический пульс Линды) названа в честь моего помощника Линды Сент-Пьер. Персингер говорит, что Сент-Пьер проводит крупное исследование на крысах, чтобы выяснить, каким образом длительное воздействие определенных электромагнитных импульсов может «повлиять на экспрессию генов».

Пообщавшись с Персингером, вы привыкаете к тому, что его изысканные фразы требуют уточнения. Повлиять на экспрессию генов? Звучит просто, но на самом деле он говорит о том, чтобы связать несколько разных электромагнитных полей и вызвать сложную химическую реакцию на генетическом уровне, например: перенаправить естественные инстинкты самоизлечения организма.

«Мы хотим усилить то, что делает мозг, помогая организму излечиться», — объясняет Персингер. «Опыты показывают, что у чувствительных людей на коже возникают покраснения, если они верят, что им на ладонь положили горячую монету. Это говорит о мощном психосоматическом влиянии мозга на организм. Как думаете, этим можно управлять?».

Персингер представляет ряд ЭМ последовательностей, которые действуют подобно лекарству. Точно так же, как, принимая антибиотик, вы можете предсказать результат, на вас будут воздействовать определенными ЭМ последовательностями, которые направят мозг на достижение схожего эффекта.

Еще одна возможная область применения: Голливуд. Персингер разговаривал с Дугласом Трамбулом (Douglas Trumbull), специалистом в области спецэффектов, который отвечал за внешний вид всего в фильмах от «Космической Одиссеи 2001» до «Мозгового штурма». Они обсуждали технологическую возможность союза шлема Персингера и виртуальной реальности. «Если вы знакомы с виртуальной реальностью», — говорит Персингер, «то знаете, что когда вы надеваете шлем, вы постоянно осознаете, что находитесь внутри него. Хотелось бы создать более реалистичное развлечение». И с заговорщицким видом добавляет, «мы пока не договорились».

Меня извлекают из тела и пускают по течению в бесконечную экзистенциальную пустоту.

Вскоре наступает пора доброму профессору пожелать мне всего хорошего и отчеканить последнее предупреждение: «Если по какой-либо причине вам станет страшно, либо вы захотите остановить эксперимент, просто скажите об этом в петличный микрофон».

Когда дверь закрывается и я уже не чувствую ничего кроме тяжести шлема на голове и теннисных шариков на глазах, я начинаю всерьез задумываться над тем, какого это — «увидеть» Бога, неважно — искусственно или нет. Последний вменяемый момент Ницше случился, когда он увидел, как извозчик бьет лошадь. Он избил извозчика, обнял лошадь, безудержно при этом рыдая, и затем сошел с ума. Представляю. Я вижу себя, переживающего мощное видение Иисуса, и выходящего из будки со слезами смирения, причитая о пощаде моему Спасителю.

Но вместо этого, привыкнув к темноте и космическому шепоту абсолютной тишины, я практически сразу погружаюсь в теплую ванну забвения. Что-то определенно происходит. Во время 35-минутного эксперимента я отчетливо чувствую, как меня извлекают из оболочки тела и пускают по течению в бесконечную экзистенциальную пустоту. Глубокое ощущение сна наяву. Машины за пределами камеры фиксируют непрерывную бодрость с моей стороны. (Если исследователи заметят на электроэнцефалограмме легкоузнаваемый узор сна, они разбудят меня через громкоговорители.) Время от времени я выныриваю в альфа-состояние, в котором я, вроде бы, знаю, где нахожусь, но не совсем. Классное ощущение — как будто я возвращаюсь в тело. Затем снова происходит отделение, от тела и души, почти по собственной воле. Я с радостью позволяю себе плыть дальше по удивительно терпимой легкости забвения.

В этом плавающем состоянии открываются несколько старых воспоминаний детства. Вдруг — я сижу вместе со Скоттом Алленом на коврике у него дома на Колониал Стрит в Чарлстоне, штат Южная Каролина, году в 65, подпевая песне «Лунная река», и впервые с тех пор ясно слышу заразительный и бешеный смех Скотта. Я снова переживаю тот раз, когда я ночевал у Дага Эпплби, и тот дискомфорт, который я ощутил, находясь в столь тщательно начищенном доме. (Отец Дага был врачом.) Еще я вспоминаю, как увидел небольшую и прекрасную грудь Джоанны Джейкобс, ничем не поддерживаемую под ее хипповской газовой блузкой, году в 71.

Джоанна была моей подружкой, когда мне было 14. Когда меня отправили в школу-интернат, мы с ней записывали кассеты друг для друга. В юности она была духовной девушкой и много говорила о трансцендентальной медитации. Находясь в интернате, я тоже заинтересовался этим и получил свою мантру от Махариши Махеши Йоги, как раз в тот момент, когда Джоанна бросила меня ради более крутой тусовки.

Если бы меня спросили, испытывал ли я подобное фантастическое состояние до этого — ощущение присутствия чего-то божественного — я бы сказал, что это было именно тогда: в этой эйфорической и романтической надежде, что оживляла мои юношеские попытки медитации. Успокаивающее чувство полусна всегда ассоциировалось у меня с тем, что, по моему представлению, должно было произойти между Джоанной Джейкобс и мной. Как и тот мальчик из «Мертвых» Джеймса Джойса, Джоанна была прекрасным воспоминанием — весь потенциал женской любви, выжатый в этот заряд плодотворного сна, направляемого успокаивающей мантрой.

Не знаю, что говорит обо мне тот факт, что ощущение, которое должно было вызвать видение Бога, освободило мои старинные чувства, связанные с девушками. Да и потом, я не первый, кто объединяет Бога с мыслями о сексе, приходящими поздней ночью — можете почитать об этом у Святого Августина (Saint Augustine), Святого Иоанна (Saint John of the Cross) или Дипака Чопры (Deepak Chopra).

Итак… Что-то произошло. Но, тем не менее, когда они снимают шлем и суют мне в руку опросник, меня не покидает ощущение неудачи. Один из вопросов: Красная лампа на стене стала меньше или больше? А что, на стене была красная лампа? Я не заметил. Судя по множеству других вопросов, я должен был испытать еще много чего, но, если честно, я этого не испытал.

Вообще, если оценивать трансцендентальные переживания по 10-бальной шкале, шлем Персингера я бы оценил где-то на 4. Несмотря на то, что я все-таки испытал достаточно убедительный опыт выхода из тела, я разочаровался в отношении тех великих ожиданий и тревог, что сопровождали меня вначале эксперимента.

Возможно, все эти предварительные разговоры о видениях просто-напросто переключили мое рациональное левое полушарие в режим крайней скептической перегрузки. Такая установка — ты испытаешь присутствие Бога — могла быть ошибкой. Когда я позже заговорил об этом с Персингером, он объяснил, что эффект машины у разных людей разный, в зависимости от их «предрасположенности» — на жаргоне Персингера это означает чувствительность или ранимость.

«К тому же, вы находились в комфортабельной лаборатории», — замечает он. «Вы знали, что с вами ничего не произойдет. А что если такое же глубокое переживание посетило бы вас в полном одиночестве в 3 часа ночи в спальне? Какой ярлык вы бы повесили на него тогда?».

Мысль понятна. Я бы, наверное, каждую неделю звонил на радиостанцию Art Bell (выпускает ночную радиопрограмму «От побережья до побережья», которая вещает о новостях паранормального знания, начиная от астрологических прогнозов в политике и заканчивая интервью с экспертами по внеземной жизни) и предупреждал бы мир о нападении инопланетян.

Но и тогда, продолжает Персингер, лабильность сама по себе — переменчивое состояние. Существуют внутренние факторы, которые могут усугубить положение — стресс, страх, обида — и внешние источники, которые могут вызывать странные, но краткие отклонения в обычно устойчивых электромагнитных полях вокруг нас. Персингер выдвигает такую теорию, что, к примеру, перед землетрясениями естественные электромагнитные поля деформируются, что вызывается сильной переменой давления в тектонических плитах под нами. Он опубликовал статью «Теория тектонического напряжения, как объяснение явления НЛО», в которой утверждает, что в момент землетрясения изменения в электромагнитном поле могут стать причиной появления в небе загадочных огней. Лабильный наблюдатель, по мнению Персингера, вполне может принять это светопредставление за визит пришельцев.

Мы сидим в кабинете Персингера, и он продолжает говорить, что другие возмущения окружающей среды — от солнечных вспышек и метеоритных дождей до нефтяного бурения — по-видимому, тоже соотносятся с различными видениями, включая массовый религиозный опыт, призрачный свет и дома с приведениями. Он говорит, что если в регионе регулярно происходят умеренные землетрясения, либо иные явления, вызывающие перемену электромагнитных полей, то это может объяснить, почему это место считается священной землей. К таким местам относятся священные земли племени хопи, г. Дельфы, гора Фудзияма, горный массив Блэк-Хилс, г. Лурд, вершины Анд, не говоря уже о большей части Калифорнии.

Иногда ощущаемое присутствие возникает и в толпе, рассказывает Персингер, давая тем самым видению легальный повод считаться общим, и потому, практически неоспоримым переживанием.

«Один из классических примеров — явление Марии над коптской церковью в Египте в 60-х», — продолжает он. «Явление исчезало и появлялось вновь в течение нескольких лет, его наблюдали тысячи людей, и оно предшествовало различным возмущениям, сопровождавшим строительство Асуанской высотной плотины. У меня еще есть множество подобных примеров, когда при строительстве резервуаров или наполнении озер появлялись сообщения о светопредставлении и полетах НЛО. Но случай в Египте был действительно впечатляющим».

Персингер рассказывает, что вокруг креста наверху церкви двигались световые шары. «На них, конечно же, повлиял сам крест. Он имел форму окружности с треугольником внизу. При наличии воображения, можно представить, что это человек. Кстати, если его перевернуть, то получится классическая форма НЛО. Любопытно, что это произошло во время заметного усиления военных действий между египтянами и израильтянами, и обе стороны интерпретировали это явление как знак того, что им будет сопутствовать удача. Это так типично для людей. Возьмите аномальное событие, и одна группа интерпретирует его по-своему, а другая — по-своему».

В свете теорий Перисенгера, удивитесь ли вы, узнав, что когда Джозефу Смиту (Joseph Smith) явился ангел Морони перед основанием мормонского движения, и когда Чарльз Тейз Рассел (Charles Taze Russell) начинал движение Свидетелей Иеговы, шел мощный метеорный дождь Леонид?

Взятые вместе, идеи и опубликованные исследования Персингера идут жутко далеко — он заявляет, что намеревается установить primum mobile (перводвигатель (лат.)), лежащий в основе всех сверхъестественных историй, что мы напридумывали за последние несколько тысяч лет. Можно предположить, что христианам не понравится, что этот профессор из Садбери пытается сделать с физикой то же самое, что Ницше сделал с метафизикой — избавиться от Бога. Или что ярые уфологи осудят его за то, что он перевел неврологию на сторону скептиков.

«На самом деле, страдает не какая-то конкретная вера, а тип мышления», — рассуждает Персингер. «Христиане скажу: «Что-ж, Бог сотворил мозг, поэтому так все и происходит». Поклонники НЛО скажут: «Отлично. Теперь мы сможем отличить фальшивые НЛО от настоящих».

Эх, я в этом не даже сомневаюсь. Какой прихожанин или друг инопланетян позволит какому-то непонятному умнику с навороченным шлемом испортить все веселье? Само собой разумеется, что человеческая способность дать рационалистическое объяснение теории Персингера намного превосходит все экспериментальные исследования, которые только могла произвести наука. Это уже стало настоящей традицией — пытаться найти объяснение мистическим переживаниям. Джейнс полагал, что пришествия Бога — это лишь пережиток каменного века. А совсем недавно в результате одного исследования было выдвинуто предположение, что сонный паралич может являться причиной видений Бога и похищения инопланетянами.

Кто знает? Может и действительно, мистические видения — это ничто иное, как шум помех в височных долях головного мозга. Однако все это представляет собой столь абсурдно малую часть того, о чем думают люди, когда они думают о Боге, что это кажется безумно претенциозным — предполагать, что кто-то мог найти объяснение «Бога». По иронии судьбы, во время одного из небольших взрывов креационизма в Америке обязательно найдется какой-нибудь рационалист без чувства юмора вроде Стивена Джея Гулда (Stephen Jay Gould), который выйдет вперед и скажет, что теология не вполне подходит в качестве основания для изучения наук. Записали. И наоборот.

Но от идей Персингера не так уж легко избавиться. По возвращению в Америку меня встречают новости о том, что массивные пересечения линий электропередач, на самом деле, не вызывают рак. Многие годы ученые продвигали связь рака и ЛЭП на основании контрольного исследования Роберта Либерди (Robert Liburdy) в 1992 г. Однако донос в «Бюро по контролю над проведением исследований» (Office of Research Integrity) спровоцировал расследование работы Либерди, в результате чего выяснилось, что все его данные были фальсифицированы.

Эксперименты Персингера и вытекающие из них теории предлагают новые идеи нашему угасающему 20-му веку, который начался с Томаса Эдисона, пытающегося убедить мир закутаться в свой электрический кокон, пульсирующий от проходящих по нему электромагнитных полей. Допустим, эти поля достаточно слабы и невелики, чтобы повлиять на наши физические тела так, как предполагал Либерди. Но как насчет мнения Персингера о том, что эти поля могут слегка потрепать наше сознание?

Является ли это совпадением, что этот век, известный как век беспокойства, время, изобилующее различными истериями и эра, породившая экзистенциализм, также стал веком, в котором мы вошли в электромагнитный пузырь и решили остаться в нем? Мы никогда толком не осознаем, что ходим в море умеренного электромагнетизма, как в воздухе. Этот пузырь стал частью нашей атмосферы, частью ванны, в которой плавает наше сознание. Мы изменяем, наращиваем и усиливаем его. Он постоянно подкрепляется новыми более сложными полями: компьютеры, пейджеры, сотовые телефоны. Каждый день находчивые предприниматели придумывают новые способы, чтобы заставить нас остаться внутри этой паутины. У Интернета подходящее имя.

Естественно, многие сочтут, что такие перемены могут послужить зловредной силой, если направить ее на тонкую материю сознания. Однако, эволюция — хитрая штука. Часто бывает так, что случайные перемены оказываются спасительной подготовкой к иным условиям, которые и представить было невозможно.

Кое-кто увидит в теориях Персингера новые возможности. Его будка помогла нам понять наше истинное незавидное положение. «Видеть Бога» — на самом деле это оказалось лишь успокаивающим эвфемизмом, обозначающим мимолетное понимание того, что мы одни во вселенной: взгляд в экзистенциальное зеркало. «Ощущаемое присутствие» — которое теперь легко можно воспроизвести при помощи машины, накачивающей наши мозги электромагнитной духовностью — это ничто иное, как наше тонкое и исключительное «Я» в единении с истинным одиночеством своего положения, глубоко обеспокоенное. Нам не терпится уйти, сбежать из этой старой и усталой обстановки с ее потертыми ковриками, развалившейся мебелью и старым потрепанным Богом. Пора двигаться дальше и заново открывать истинное божество.

Сотрудники аэропорта хотят знать, нет ли у вас в сумке бомбы. А вы в свою очередь беспокоитесь, не изменяет ли вам ваша половина.

И им и вам нужен аппарат для чтения мыслей — какое-либо средство, при помощи которого можно заглянуть в голову другого человека и «увидеть» его мысли до того, как они будут сформулированы. Такой аппарат не только существует, но и всячески рекламируется для применения в аэропортах, полицейских участках и даже на рабочих местах.

Даже не думайте о том, чтобы соврать. «Мозговой ящик», о котором идет речь, официально известен как детектор функционального магнитного резонанса (fMRI) — медицинский аппарат, продвигаемый на рынке США в качестве детектора лжи, работающего с точностью 90-100%.

Неудивительно, что правоохранительные органы, включая ФБР, ЦРУ и Министерство обороны США вкачивают приличные средства в прибор, который, как они надеются, станет преемником полиграфа.

Если полиграф измеряет стресс, вызываемый ложью, то аппарат на основе функционального магнитного резонанса претендует на измерение самой лжи. Как только в уме появляется ложь, на экране сканера загораются определенные участки мозга.

Похоже на фантастику, но такой прибор уже пробирается в систему правосудия. В этом году он был использован в Шотландии, чтобы доказать невиновность одной женщины, которая, по ее словам, была ошибочно обвинена в жестоком обращении с ребенком.

Сьюзен Гамильтон (Susan Hamilton) из г. Эдинбург отсидела три года в тюрьме за то, что, якобы, дала 8-летней девочке заведомо смертельную дозу соли. Миссис Гамильтон (43 года) обвинили в покушении на убийство, и признали виновной в том, что она подвергала жизнь девочки опасности. Сьюзен отрицала свою ответственность за высокий уровень соли в крови ребенка. В рамках кампании по «отмыванию» своего имени она приняла участие в эксперименте с детектором, который стал частью документального фильма канала Channel 4 под названием «Lie Lab» (Лаборатория лжи).

Были получены интересные результаты. Ее томограмма соответствовала томограмме человека, говорящего правду. «Хотя эксперимент и не доказывает невиновности этой женщины, томограмма четко демонстрирует, что ее мозг реагирует так, как если бы она была невиновна», — говорит профессор Шеффилдского университета Шон Спенс (Sean Spence), возглавляющий исследования в области fMRI и детектирования лжи в Великобритании.

«Это исследование предоставляет новые возможности для Британской правовой системы, так как может сократить количество судебных ошибок».

Адвокаты Миссис Гамильтон уже готовят апелляцию. Но примет ли суд результаты сканирования к рассмотрению — неизвестно. Если это случится, мы получим замечательный прецедент. Спенс — не единственный, кто верит в силу fMRI. В США уже развернулась конкурентная борьба между двумя компаниями, продвигающими на рынок услуги по детектированию лжи.

Но поддерживает ли их наука? Можно ли верить заявлениям о том, что они в состоянии найти лжеца? Во время магнитно-резонансного сканирования измеряется уровень насыщения кислородом крови в мозгу. Мозг состоит из множества различных участков, каждый из которых выполняет свою задачу, например: генерирует язык, извлекает воспоминания и т.д. Один из участков выступает в качестве «центра лжи». Проведя более дюжины экспериментов, Спенс и другие исследователи предполагают, что при формировании лжи происходит очень короткий (длительностью всего несколько миллисекунд) всплеск активности кровообращения в предлобной коре головного мозга — зоне, отвечающей за принятие решений.

Таким образом, теоретически, чтобы обнаружить ложь, необходимо сначала установить исходный уровень правдивой активности, задавая испытуемому вопросы, правдивые ответы на которые заведомо известны, а затем начать целевой опрос, наблюдая за отклонениями, которые могут указывать на ложь. Несмотря на заявления, что точность детектора достигает 90-100%, многие ученые сомневаются в том, что таких же результатов можно будет добиться за пределами лаборатории. Спенс считает, что суд должен принимать результаты fMRI-сканирования к рассмотрению, но лишь после того, как будет проделан достаточный объем клинических испытаний, чтобы установить статистическую точность тестов.

«На мой взгляд, нет никаких сомнений, что этот прибор станет лучше, чем полиграф. Это поразительно, что мы можем видеть, как загораются участки мозга во время лжи, учитывая, что мы работаем над ним всего шесть лет. Со временем качество будет только улучшаться».

Конечно, основной недостаток этого метода заключается в самом сканере, не говоря уже о временной задержке при анализе результатов сканирования. Органы безопасности хотят получить что-нибудь переносное и моментальное — какие-нибудь рентгеновские очки, наверное. Невероятно, но до этого не так уж и далеко. Мы уже на полпути там, благодаря изобретению профессора университета Пенсильвании Бриттона Чанса (Britton Chance).

Его «когноскоп» представляет собой датчики ближнего ИК-излучения, закрепляемые на голове. Стоя возле испытуемого, профессор Чанс может измерить насыщенность мозга кислородом и кровью прямо под кожей.

«Он ищет маленький всплеск за лобовой костью, который указывает на ложь», — объясняет Спенс.

После 11 сентября Министерство обороны США заинтересовалось работой Чанса. Во время эксперимента с солдатами-добровольцами прибор точно определял лгунов, хотя и ложные распознавания тоже были.

«Это кажется смешным, но с научной точки зрения это вполне возможно», — говорит Спенс. «А вот что совсем не смешно — так это то, что в Америке слишком серьезно к этому относятся. Они подумывают о том, чтобы начать применять эти приборы в аэропортах. И, конечно, вам совсем не обязательно знать о том, что вас сканируют. Вас могут спросить „Вы сами собирали свою сумку?“. И это, на мой взгляд, дает серьезные основания для беспокойства».

Когда мы думаем о гениях, мы представляем людей, которые в детстве были вундеркиндами, а затем продолжили извлекать выгоду из своих умственных способностей и добиваться успеха в жизни, найдя лекарство от рака или работая в NASA над запуском человека в космос. Как правило, такие люди воспринимаются нами, как нечто исключительное, выходящее за границы норм. Мы считаем, что их поразительные способности позволили им выйти за пределы, доступные обычным людям, однако, это не совсем так.

Как это ни странно, но ученые полагают, что именно физическая структура мозга определяет интеллект человека. Мозг, содержащий бОльшее количество серого вещества в коре головного мозга – части мозга, отвечающей за высшие функции (низшие функции контролируют такую деятельность, как дыхание и работа сердца) – осчастливит человека более высоким интеллектом.

Считается, что именно поэтому дети с интеллектом выше среднего рождаются у родителей, также обладающих достаточным интеллектом; физическая структура мозга передается генетически по наследству.

То есть, если у человека нет излишек серого вещества, то стать умнее невозможно? Конечно же, нет! Функциональность мозга в большей степени зависит от способности нейронов соединяться друг с другом.

Повышение соединяемости нейронов выражается в повышении активности мозга, что в свою очередь повышает мыслительный процесс и возможность мозга быстрее реагировать на определенные ситуации.

Множество факторов могут помешать нейронам соединяться с максимальной эффективностью. Одним из наиболее распространенных является нехватка сна, эпидемия, распространяющаяся по всему земному шару. Мужчины, женщины и дети стараются за один день выполнить больше, чем когда-либо было для них предназначено. Употребление наркотиков и алкоголя также отрицательно сказывается на способности нейронов правильно соединяться.

Но есть и хорошие новости – мозг каждого человека работает по одним и тем же принципам, независимо от количества серого вещества. Что это значит? Это значит, любой человек может стать умнее, повысив способность нейронов соединяться.

Как повысить соединяемость нейронов? Нужно их использовать! Мозг может продолжать производство новых нейронов до старости; дегенерация мозга в преклонном возрасте, как правило, случается вследствие его болезни или неиспользования, не являясь естественным процессом.

Тренируя мозг посредством чтения или решения академических задач, любой может увеличить и поддерживать силу своего мозга на должном уровне, если даже он и не считается среднестатистическим гением.

Если вы считаете, что гениями рождаются, то вы неправы. В 1952 г. Аарон Штерн провел эксперимент со своей дочерью Эдит, доказывающий, что в надлежащих условиях, и применяя соответствующую стратегию, интеллект можно развить. Эдит была истинным гением. В возрасте 18 лет она получила степень доктора философии.

Вкратце, Аарон Штерн занялся обучением дочери с самого рождения. Он давал ей слушать классическую музыку, каждый день обучал ее при помощи картинок и карточек, даже когда ей было всего несколько недель. В возрасте 5 лет она прочитала всю энциклопедию Британника.

Так что, вы тоже можете научиться быть гением, даже если поздно начали. Все дело в правильных методах и стратегиях. Начните с ежедневного прослушивания классической музыки, либо с применения графических диаграмм Mindmap для мозгового штурма каких-либо идей.