Великая эра научных открытий закончилась? Все крупные теории сформулированы, и важные открытия сделаны, оставляя будущим ученым лишь тонкую подстройку? Или настоящее веселье только начинается?

Горячий спор в электронной переписке между двумя научными журналистами: Джоном Хорганом (John Horgan), автором неоднозначной книги «Конец науки», и Полом Хоффманом (Paul Hoffman), бывшим редактором журнала «Discover» и бывшим президентом энциклопедии «Британника».

ХОФФМАН: Прошедшее десятилетие принесло нам целую волну книг, поющих погребальную песню множеству научных дисциплин. Френсис Фукуяма (Francis Fukuyama) преподнес «Конец истории», а Дэвид Линдли (David Lindley) — «Конец физики». Но ваша, еще более обширная, работа «Конец науки» (1997 г.) привлекла гораздо больше внимания и вызвала еще больше споров — и на это есть веская причина. Идея о том, что наука завершила свой бег, что мы открыли все, что реалистично можно было ожидать, и что все, что мы придумаем в будущем, будет в большей степени малокалиберным — эта идея либо интригует, либо возмущает. Тем не менее, учитывая сегодняшнюю, казалось бы, неудержимую поступь шаг научных открытий, как можно говорить о том, что все это подходит к концу? Ученые, которых я знаю, совсем не готовятся к похоронам, они полны энтузиазма относительно будущего своего поля деятельности.

ХОРГАН: Конечно, ученые не бездельничают, но каковы их фактические достижения? Я считаю, что для науки в её главнейшем смысле — попытке постичь вселенную и наше место в ней — начался период «убывающей доходности». Ученые продолжат пошаговое продвижение вперед, но они никогда не достигнут своих самых амбициозных целей, таких как понимание происхождения вселенной, жизни и человеческого сознания. Многие считают это предсказание невероятным, потому что ученые и журналисты устраивают шумиху по поводу каждого открытия — истинного или ложного — и игнорируют все области, в которых продвижение науки либо очень мало, либо совсем отсутствует. В частности, человеческий разум остается такой же загадкой, как и всегда. Некоторые видные специалисты в этой области, включая Стивена Пинкера (Steven Pinker), неохотно признают, что сознание может оказаться научно неопределимым. Пол, советую вступить в наши ряды, пока они не переполнились.

ХОФФМАН: Пока не нужно приберегать место для меня, Джон. Возьмем человеческий разум. Я согласен, что мы не приблизились к пониманию сознания, несмотря на все усилия лучших умов. И, пожалуй, вы правы в том, что мы можем никогда не получить этого понимания. Но чем вы подтверждаете свою позицию? Вы критикуете ученых за их веру — ругательное слово в научном лексиконе — в то, что наша эпоха взрывного прогресса продолжится теми же темпами. Разве думать, что прогресс вдруг резко прекратиться — не то же самое? Особенно, учитывая траекторию открытий, которая пока говорит как раз об обратном: что со временем мы найдем ответы на все вопросы.

ХОРГАН: Моя вера основывается на здравом смысле, Пол, и на самой науке. По мере продвижения науки она накладывает ограничения на собственную мощь. Теория относительности запрещает движение или обмен информации быстрее скорости света. Квантовая механика и теория хаоса сдерживают наши прогнозирующие возможности. Ограничения науки вызывающе очевидны в физике элементарных частиц, которая, по выражению Стивена Вайнберга (Steven Weinberg), стремится открыть «теорию всего», объясняющую происхождение материи, энергии и даже пространства и времени. Ведущая теория постулирует, что реальность происходит из бесконечно малых «струн», колеблющихся в гиперпространстве из 10 (или больше) измерений. К сожалению, эти гипотетически струны настолько малы, что чтобы их зарегистрировать, потребуется ускоритель частиц размером с Млечный Путь! Я не одинок в своих опасениях насчет того, что теоретики струн уже занимаются чем угодно, но не наукой. Один ведущий физик высмеял эту теорию, как «средневековую теологию». Вот убедительное доказательство тяжелого положения науки, Пол.

ХОФФМАН: Да, но кто сказал, что на место всех этих научных теорий, в конечном счете, не придут другие, имеющие гораздо бОльшую объяснительную силу? Галилей и Ньютон полагали, что их законы механики просто превосходны и объясняют все, что есть под солнцем и многое за его пределами, но спустя два с половиной века клерк патентного швейцарского бюро опроверг их представления о пространстве и времени. Очевидно, что Галилей и Ньютон не предвидели того, что открыл Эйнштейн. По-моему, это антиисторически — утверждать, что в будущем не появится Эйнштейн, скажем, разума, который создаст теорию сознания. И даже если это правда, что некоторые крупные вопросы науки могут так и остаться без ответа, мы можем сделать еще много новых и удивительных открытий, опровергая истины, которые сегодня кажутся нам доказанными. Роберт Гало (Robert Gallo), исследователь в области СПИДА, как-то рассказал мне, что в конце 70-х он участвовал в конференции, на которой один видный ученый уверенно подытожил истины биомедицины, такие как: эпидемиологические заболевания — уже в прошлом, по крайней мере, в так называемых развитых странах; масштабная вспышка инфекционного заболевания возможна лишь при случайной передаче микроба; тип вируса, обнаруженный в животных и названный ретровирусом, в человеке не существует; и ни один вирус не вызывает у людей рак. К концу 80-х эти труизмы оказались в мусорной корзине. Или возьмем более современный пример: недавно обнаруженная эластичность человеческого мозга. Еще полтора года назад существовала догма, преподаваемая во всех медицинских учебных заведениях страны, что мозг взрослого человека имеет жесткую неизменяемую форму и что нервные клетки не восстанавливаются. Теперь мы знаем, что нервные клетки мозга все-таки восстанавливаются — открытие, которое не только позволило по-новому понять его устройство, но и привело к новым видам лечения целого ряда заболеваний мозга.

ХОРГАН: Основной вопрос, вокруг которого мы крутимся: сможем ли мы делать глубокие открытия об устройстве реальности вечно или этот процесс ограничен? Вы, кажется, полагаете, что, исходя из столь быстрого продвижения науки за последние несколько веков, этот процесс будет продолжаться, и, возможно, вечно. Но эта точка зрения, пользуясь вашим словом — антиисторична, и базируется она на неправильной индуктивной логике. На самом деле индуктивная логика предполагает, что современная эпоха взрывного научного прогресса может быть аномалией, продуктом сингулярной конвергенции социальных, интеллектуальных и политических факторов. Если с этим согласиться, то возникает единственный вопрос: когда, а не если, наука достигнет своих пределов? Американский историк Генри Адамс (Henry Adams), почти сто лет назад, после своих наблюдений пришел к выводу, что наука ускоряется посредством эффекта положительной обратной связи. Знания порождают еще больше знаний, сила порождает еще больше силы. Этот так называемый принцип ускорения имеет интересное следствие: если у науки есть пределы, то может случиться так, что она разгонится до максимальной скорости как раз перед тем, как врежется в стену.

ХОФФМАН: Конечно, я согласен с тем, что наука имеет свои пределы, и, возможно, в некоторых областях она их уже достигла. Но я считаю, что науке еще есть куда двигаться, даже в самом крупном масштабе, что впечатляющие открытия продолжаться и в этом тысячелетии. Математик Рональд Грэхем (Ronald Graham) как-то сказал: «Мозг дан нам, чтобы укрываться от дождя, находить ягоды и спасаться от смерти. Он не дам нам, чтобы обрабатывать огромные числа или смотреть на объекты в сотне измерений». Звучит логично, если не считать, что с таким же успехом можно сказать, что мозг не дан нам, чтобы изобретать компьютеры, строить космические корабли, играть в шахматы и сочинять симфонии. Джон, я думаю, мы продолжим удивляться находкам мозга ученых.

ХОРГАН: Надеюсь, вы правы, Пол. Я стал писать про науку именно потому, что считаю её самым полезным созданием человечества. Мы живем в этом мире, чтобы понять, зачем мы живем в этом мире. Но меня преследует мысль, что это великое приключение может кончиться. Каково это будет — жить в мире, в котором невозможны откровения столь глубокие, как эволюция или квантовая механика? Однако такая перспектива не всем кажется неприятной. Редактор научного отдела журнала «Экономист» как-то заметил, что если наука когда-нибудь и кончится, то у нас еще останутся пиво и секс. Может быть, это правильный подход, но в нем нет места Нобелевской премии. Независимо от того, как далеко пойдет, или не пойдет наука, невозможно предугадать даже самый пессимистический сценарий. Если мы встретим внеземную жизнь, а особенно — жизнь, достаточно разумную для того, чтобы развить собственную науку, тогда все будет вообще по-другому.