Как и Билл Гейтс, некоторые из персонажей «Хакеров» Стивена Леви стали богатыми, известными и влиятельными.

«Забавно получается», — говорит Билл Гейтс, расслабляясь в своём офисном кресле. «В молодости я не был знаком с пожилыми людьми. Когда мы делали эту микропроцессорную революцию, среди нас не было ни одного пожилого человека. Ни одного. Удивительно, насколько эта отрасль постарела». Я и соучредитель Microsoft, парочка старикашек за 50, обсуждаем интервью, которое я взял у взъерошенного Гейтса более четверти века назад. Я пытался запечатлеть то, что казалось мне пылающим очагом зарождающейся в то время компьютерной революции — страшно одержимых, невероятно мозговитых и бесконечно изобретательных людей, называемых хакерами. Тогда Гейтс только-только провернул дело с предоставлением операционной системы DOS компании IBM. Его имя ещё не стало расхожим словом, да и само Слово (имеется в виду текстовый редактор Word) ещё было просто словом. Мы много раз беседовали с ним после, но первый раз был особенным. Было видно, что его страсть к компьютерам будет иметь историческое значение. Он воспринимал моё почтение как нечто новое и интересное, но уже тогда я был уверен, что пишу о движении, которое повлияет на каждого.

Книга, над которой я работал, «Хакеры: герои компьютерной революции», вышла более 25 лет назад — в последние дни 1984 г. Мой редактор требовал масштабности, поэтому я хорошенько замахнулся и настрочил повесть на 450 страниц из трёх частей, в которой я придерживался той точки зрения, что хакеры, бывшие блестящими программистами, открывшими новые компьютерные миры, играли ключевую роль во времена лихих цифровых перемен.

На самом деле я не ожидал, что приду к такому заключению. Садясь за книгу, я считал хакеров лишь интересной субкультурой. Но по мере работы над книгой я обнаружил, что их невероятное шутовство, ровно как и блаженное безразличие к мнению других, и привели к тем прорывам, которые определили принципы работы с компьютерами для миллионов людей. Первые хакеры из МТИ поняли, что компьютеры можно использовать для того, что сегодня называется обработкой текстов. (Их первая программа имела вполне подходящее название «Дорогая пишущая машинка», учитывая, что машина, на которой она работала, стоила $120 000.) Они изобрели цифровые видеоигры. Инженеры-бунтари из клуба энтузиастов-компьютерщиков «Homebrew Computer Club» в Силиконовой долине первыми применили новые дешёвые чипы для создания персональных компьютеров. Начинали они как кучка маргиналов, но затем превратили сложную математику закона Мура в непрерывный поток технологических достижений, изменивших мир и затронувших жизнь каждого из нас. При этом многие из них занимались этим просто ради удовольствия, которое они получали, когда удавалось создать очередное цифровое чудо.

Однако за этой изобретательностью скрывалось кое-что более интересное: все настоящие хакеры разделяли определённую систему ценностей, которая затем превратилась в кредо века информации. Я попытался классифицировать эту негласную мораль и перевести её в ряд принципов, называемых хакерской этикой. Некоторые из этих понятий кажутся сегодня предельно очевидными, но в те времена они были в диковинку («На компьютере можно создавать искусство и красоту»). В других говорилось о меритократии цифрового века («Хакеров судят по их хакерским способностям, но не по фальшивым критериям вроде степеней, возраста, расы или положения»). В одном постулате компьютеры рассматривались в качестве инструментов восстания, дающих силу любому, имеющему клавиатуру и мозги («Не доверяй авторитетам — продвигай децентрализацию»). Но есть одна заповедь, которую я считаю основой хакерской культуры, и которая вызвала множество споров: «Вся информация должна быть бесплатной».

Стюарт Брэнд (Stewart Brand), крёстный отец хакеров и основатель Каталога всей Земли (Whole Earth Catalog), хакнул даже это утверждение. Это случилось на первом Съезде хакеров, как раз в ту неделю, когда вышла моя книжка, на заседании по вопросам будущего хакерской этики, на котором я председательствовал. «С одной стороны, информация должна быть дорогой, потому что она имеет определенную ценность», — сказал он. «С другой стороны, информация должна быть бесплатной, потому что стоимость её получения постоянно снижается. Вот мы и имеем постоянную борьбу двух этих направлений». Этими словами он чётко сформулировал напряжённость, которая с тех пор сопутствует хакерскому движению и выражается в периодически обостряющейся борьбе гиковского идеализма с хладнокровной коммерцией.

Несмотря на довольно сухой первоначальный приём «Хакеров» (Нью-Йорк Таймс назвала её «чудовищно раздутой журнальной статьёй»), со временем читательская аудитория выросла настолько, что превзошла мои самые смелые ожидания. Во время случайных встреч, в письмах и твитах люди постоянно рассказывают мне, как эта книга воодушевила их и помогла в карьере. Листая «Хозяев судьбы» (Masters of Doom) Дэвида Кашнера (David Kushner), я узнал, что будущий создатель Дума Джон Кармак (John Carmack ) прочёл её, когда был ещё юным ботаником, и она помогла ему понять, что он не один такой в этом мире. А во время недавней беседы с Беном Фридом (Ben Fried), директором по информационным технологиям Google, он пришёл с потрёпанным экземпляром «Хакеров», чтобы взять у меня автограф. «Меня бы сегодня здесь не было, если бы не эта книга», — сказал он.

Впрочем, хакеры вдохновили не только своих собратьев-технарей, а целое поколение программистов, мыслителей и предпринимателей. От этого выиграли все, кто хоть раз пользовался компьютером. Даже интернет существует благодаря хакерским идеалам: его устройство, позволяющее свободный доступ, способствовало его расширению. Слово «хакер» вошло в популярный лексикон, хотя и изменило своё значение: в середине 80-х, после ряда компьютерных взломов, произведённых подростками с персональными компьютерами, истинные хакеры стояли в стороне и ужасались тому, как общественность начала называть этим словом — их словом — людей, использующих компьютеры не как инструменты для изобретения и созидания, а как инструменты для воровства и слежки. Хакеры, про которых писал я, не были движимы жаждой воровства и уничтожения. С другой стороны, образ мирного хакера тоже стал культурной иконой: рассеянный и добродушный вундеркинд, который спасает Джека Бауэра из очередной переделки, орудуя клавиатурой, или мозговитый миллиардер в футболке, несмотря на то, что сегодня такого, скорее всего, назовут гиком.

Хакеры: цифровые революционеры, начало: 1, 5 — Билл Гейтс, соучредитель Microsoft; 2 — Ричард Столлман, руководитель проекта GNU и основатель Фонда свободного ПО; 3 — Стив Возняк, разработчик компьютера Apple II; 4, 6 — Ли Фельсенштейн, создатель компьютера Osborne 1; 7 — Пол Грэм, один из создателей пакета Viaweb и соучредитель Y Combinator.

В последних главах «Хакеров» я обратил внимание на угрозу коммерциализации, которая, как я опасался, развратит хакерскую этику. Я не ожидал, что эти идеалы преобразуют саму природу коммерции. Тем не менее, учитывая широкое распространение хакерской этики и её тесное переплетение с мамоной, существенные перемены в этом движении были неизбежны, подобно тому, как это происходит при проникновении любой субкультуры в мейнстрим. Поэтому, перед выходом нового издания «Хакеров» (этой весной выходит стереотипное издание в издательстве O’Reilly Media, включая первую цифровую версию), я решил вспомнить и этих людей и эту культуру. Как в фильме «Сломанные цветы», где Билл Мёррей пускается на поиски своих бывших подружек, я хотел узнать, что произошло с моими героями за все эти годы, в надежде на то, что их опыт поможет мне понять, как хакеры изменили мир и наоборот.

Навестить я смог лишь немногих, но их примеры вполне отражают те изменения, которые произошли в компьютерном мире за последние 25 лет. Несмотря на то, что в целом хакерское движение восторжествовало, его создателей постигли разные судьбы. Некоторые, как Билл Гейтс, стали богатыми, известными и влиятельными. Они преуспели при переходе движения от замкнутой субкультуры до многомиллиардной промышленности, даже если это означало отказ от некоторых основных хакерских принципов. Другие же, не желая или не умея приспосабливаться к миру, который обнаружил их страсть и начал её эксплуатировать, либо просто невезучие, трудились в безвестности, стараясь не озлобиться. Кроме этого я нашёл и третью группу: сегодняшние преемники хакерского наследия, выросшие в мире, в котором коммерция и хакерство никогда не были противоположными ценностями. Они сеют своё мировоззрение на новой плодородной почве, создавая тем самым будущее хакерского движения.

Титаны

У настоящих хакеров отпусков не бывает. Поэтому Билл Гейтс больше не настоящий хакер.

Гейтс и сам это признаёт. «Я верю в энергию и вынужден полностью с вами согласиться. Объективно в юношестве моя энергия била через край», — говорит он. «В двадцать я только и делал, что работал. А сейчас я ухожу домой ужинать. Если ты выбираешь брак и детей и хочешь быть хорошим отцом и мужем, то придётся отказаться от фанатизма».

Оглядываясь назад, Гейтс утверждает, что ключевой период его хакерства случился ещё раньше. «Самым жёстким и фанатичным был период 13-16 лет», — говорит он.

«То есть, к моменту поступления в Гарвард вы уже начали остывать?», — спрашиваю я.

«В смысле круглосуточного программирования? О, да», — говорит он. «Определённо мой программистский ум сформировался к 17 годам».

Он был всё ещё достаточно энергичным, когда я познакомился с ним в 27, дерзким, но избегающим прямого взгляда в глаза. Половину нашей беседы он просидел, уставившись в монитор, тестируя программу с новомодной мышью. Тем не менее, на мои вопросы он отвечал развёрнуто, тараторя и высказывая весьма самоуверенные взгляды по поводу некоторых людей, с которыми, и против которых, он работал на заре развития ПК. Эта энергичность и сформировала его работу и его компанию, и помогла превратить Microsoft в софтверного бегемота, а его самого — в богатейшего человека планеты (по крайней мере, на достаточно долгое время). Его вера в хакерство сопровождает всё, что он делает, включая решения о найме персонала. «Если вам нужен инженер», — говорит он, «посмотрите на его код. И всё. Если он мало программировал в своей жизни, не нанимайте его».

В истории хакерства Гейтс занимает особое место. Многие считают его лучшим программистом всех времён. Его первая версия Бейсика, написанная настолько грамотно, что работала в 4 килобайтах памяти Альтаира, была просто чудом. (Да, 4 килобайта, не мега-, не гига-, и не сегодняшний наш любимец, тера-). Когда люди представляют компьютерного гика, то он, как правило, похож на молодого Гейтса. Тем не менее, Гейтс и некоторые другие герои моей книги, вышли за пределы своих хакерских корней. Эта группа помогла превратить хакерство из непонятной профессии в глобальную экономическую и культурную силу, а затем собрала плоды этого превращения: деньги, могущество и славу.

Такого бы не случилось, если бы Гейтс был простым хакером. Ведь только отбросив хакерскую этику, он смог реализовать коммерческий потенциал компьютеров и донести их до масс. Истинные хакеры призывали всех копировать, исследовать и улучшать любые программные продукты, а Гейтс настаивал на том, что программное обеспечение ничем не отличается от любой другой интеллектуальной собственности, и что копирование цифрового продукта так же незаконно, как и кража рубашки из магазина. В 1976 г. он написал открытое письмо компьютерщикам, копирующим его программы, обвинив их в воровстве. Некоторые хакеры посчитали его послание богохульством, им казалось, что Гейтс марает их любимое дело, вводя коммерческие ограничения, которые задушат знания и творчество. Он назвал эти доводы нелепыми: в конце концов, это бизнес. «Господи! Я поднял этот вопрос, мотивируя тем, что если за программы будут платить, то я смогу нанять людей», — говорит он более 30 лет спустя.

Но конфликт не утихает. Гейтс переводит этот спор в перспективу, указывая на то, что несколько столетий назад европейские издатели печатали книги американских писателей безо всякой компенсации. «Бенджамин Франклин был так взбешён, что мог бы написать точно такое же письмо», — говорит он. Сегодня журналисты ломают головы над тем, как сохранить свой бизнес во времена, когда их продукция так легко копируется и распространяется. Точно такая же динамика. Похоже, подобный поворот Гейтса не смущает. «Возможно, журналистам будут платить и через 20 лет», — говорит он мне. «А возможно, днём тебе придется стричь волосы, а статьи писать по ночам. Как знать».

Хакеры: цифровые революционеры, начало: 1 — Ли Фельсенштейн, создатель компьютера Osborne 1; 2, 6 — Ричард Гринблатт, один из пионеров программистской элиты МТИ; 3 — Ричард Столлман, руководитель проекта GNU и основатель Фонда свободного ПО; 4 — Тим О’Рейлли, издатель компьютерных книг; 5, 9 — Энди Херцфельд, дизайнер первой ОС для Macintosh; 8 — Стив Возняк, разработчик компьютера Apple II; 10 — Марк Цукерберг, основатель и ген. директор Facebook.

Чтобы добиться успеха в мейнстриме, Гейтсу пришлось отойти от жёсткого морального кодекса хакеров. А вот Стиву Возняку для этого понадобилось лишь надеть пару танцевальных туфель: будучи легендарным хакером, известным благодаря разработке первого компьютера Apple, он стал чуть ли не поп-идолом, выступив в прошлом году в шоу «Танцы со звёздами». Когда я с ним встретился, они как раз собрались вместе со всеми конкурсантами для съемок финальной передачи. «Я танцевал против Джерри Спрингера и Клорис Личмен», — рассказывал он за чипсами с салсой в мексиканском ресторане г. Фремонт в Калифорнии. Тот факт, что он выбыл в самом начале, нисколько не огорчил его. Мало что может огорчить Воза, даже то, что участие в телевизионном шоу затеняет его компьютерные достижения: «Люди подходят ко мне и говорят: «Боже, я видел вас в „Танцах со звёздами“!», на что я отвечаю «Вообще-то я еще и компьютерами занимался».

Случайных поклонников можно простить за то, что они не знают о роли Воза в развитии компьютеров. Сегодня он привлекает больше внимания своими необычными увлечениями (кто-нибудь играет в поло на самокатах Сегвей?) или интимной жизнью (у него был безумный роман с комиком Кэти Гриффин, хотя после этого он и женился на женщине, с которой познакомился во время гиковского морского путешествия), чем какими-то изобретениями. На некоторых сайтах появились колкие замечания, безжалостно высмеивающие Воза-звезду и его частые появления в очередях магазинов Apple в первые дни продаж, как неуместные. Но он не обращает внимания на насмешки и вспоминает совет, который дал Гриффин несколько лет назад: «Ты можешь меня смущать, можешь оскорблять, можешь смеяться надо мной сколько хочешь, если это доставляет людям радость, то оно того стоит». Когда я описывал Воза в своей книге, он был стеснительным и сомневающимся миллионером. Теперь он стал уверенным и всеми любимым талисманом хакерской культуры в целом.

Воз по-прежнему иногда появляется в новостях, как человек, стоящий за стартапами, продвигающими потенциально революционные технологии. Проект CL9 должен был создавать сверхмощные пульты дистанционного управления. Проект Wheels of Zeus (Колёса Зевса) обещал дать людям возможность следить за своим имуществом посредством беспроводных технологий. Но первый так и не оправдал ожиданий, а второй так ничего и не выпустил.

Сейчас он работает в компании Fusion-io, которая оказывает складские услуги. «Я много работаю в сфере продаж и маркетинга», — говорит он. «Но я также слежу и за технологиями, которые могут оказаться конкурентоспособными в будущем».

Но даже Воз не ожидает, что создаст второй Apple II. Роль образца для подражания стала лучшим, что он сделал в 2010 г. Его широкая известность служит постоянным напоминанием о том, что мозги и талант могут побить традиционные представления о крутости. Он ботаник из машинного зала, чья фигура (и благополучие) затмевает стареющих королей школьных вечеринок. И это вдохновляет ботаников повсюду.

Его протеже Энди Херцфельд продолжает жить в духе хакерства. Он не был одним из главных героев моей книги, но как один из первых сотрудников Apple и дизайнер операционной системы для Macintosh, вполне мог бы им быть. Сегодня он работает в Google, где самым заметным его достижением стала функция хронологического вывода запросов в Google News, которая позволяет пользователям увидеть развитие какого-либо события во времени. Однако быть хакером в пятьдесят не то же самое, что в двадцать. «Когда я хакал на Маке, я мог заработаться и подумать, что прошёл только час, а потом посмотреть на часы и обнаружить, что на самом деле прошло уже четыре», — рассказывает Херцфельд. «Теперь, когда мне кажется, что прошёл час, и я смотрю на часы, то оказывается, что прошёл час».

Эта перемена связана не только с возрастом. Ему также пришлось подстроить свой стиль работы для служения гиково-промышленному комплексу, которым является Google. С одной стороны Google — это хакерская Мекка. Там ценят специалистов как важнейший актив. «От вас ждут, что вы будете работать со страстью», — говорит он, — и это определённо благоприятный фактор для хакеров. К тому же компания поддерживает открытое ПО. Тем не менее, Херцфельд не может не упомянуть о том, что Google, всё-таки, является крупной компанией с жёсткими стандартами и определёнными принципами разработки своей продукции, что делает работу более формальной и менее весёлой. «Я отношусь к своей работе, как художник», — говорит он. А в Google «Я не получаю радости от реализации своих творческих способностей, в чём и состоит мой подход к работе».

Однако, утратив личный контроль, он приобрёл беспрецедентную возможность оставить свой след в мире. Работая в Google, можно лишь несколькими строчками кода повлиять на жизни миллионов. А это даёт уже другие ощущения, в отличие от тех, которые он испытывал в ранние годы Apple, когда потенциал каждого нового продукта был неизвестен и безграничен. «Сейчас гораздо больше возможностей повлиять», — говорит он. «Всё это распространилось насколько широко, насколько это только возможно. Google, iPhone — они влияют на культуру сильнее чем Битлз в 60-х. Они формируют человеческую расу».

Идеалисты

Ричард Гринблатт сообщил мне, что больше не может молчать и выскажет всё, что думает. Ого. В начале 60-х Гринблатт был эталонным хакером проекта MAC Массачусетского технологического института, предтечи легендарной лаборатории искусственного интеллекта. В книге я рассказывал, как другие хакеры из МТИ, шокированные его гигиеническими привычками, придумали термин «миллиблатт» — единица измерения неприятности запахов, что было не очень-то лестно. Неужели сейчас он выскажет мне то, что накопилось за эти годы?

К моему облегчению, Гринблатт больше переживает по поводу так называемой дряхлости информационных технологий. Ему не нравится, как применяются доминирующие языки программирования вроде HTML и C++. Он скучает по LISP — любимому языку, с которым работал еще в МТИ. «Мир в заднице», — произносит он, прежде чем пуститься в технический анализ текущего состояния программирования, за которым я даже не надеюсь поспеть.

Но программирование — лишь верхушка айсберга. Настоящая проблема, по словам Гринблатта, состоит в том, что интересы бизнеса вторглись в культуру, основанную на идеалах открытости и творчества. В лучшие дни Гринблатта они с друзьями свободно обменивались кодом, посвящая себя исключительно цели улучшения своих программ. «Сегодняшняя тенденция говорит — давайте так оформим наши веб-сайты, чтобы приходилось постоянно нажимать на кнопку, чтобы увидели больше рекламы», — сокрушается он. «По сути, выигрывает тот, кому удаётся сделать всё наименее удобным для пользователя».

Гринблатт не из таких. Он принадлежит к группе «правоверных», которые по-прежнему придерживаются своей первоначальной мотивации: радости открытия и свободного обмена идеями, даже когда их страсть превратилось в многомиллиардную промышленность. Несмотря на свой талант и значимость, они так и не выпустили ничего дорогостоящего и не стали культом. Они просто продолжили быть хакерами.

Здесь, на 25-м хакерском съезде, ежегодном собрании, прославляющим радость создания по-настоящему клёвых вещей, меня окружают такие же идеалисты. Я не посещал съезд уже несколько лет, но всё осталось по-прежнему: хакеры собираются на курорте Северной Калифорнии и 48 часов до глубокой ночи обсуждают всё подряд: от экономической теории до хранения данных. Собравшиеся уже весьма немолоды, несмотря на запоздалые попытки привлечь как можно больше участников моложе 30. Пусть компьютерная отрасль и полна молодых гениев, но старики работают в ней всё так же усердно, даже если многое из того, что они делают, остаётся блаженно непонятным.

Гринблатт постоянный участник съездов, как связующее звено с Месопотамией хакерской культуры — МТИ. Он появился в школе сразу после того, как члены Технического клуба модели железной дороги получили доступ к редкому интерактивному компьютеру. Гринблатт стал одним из лучших: блестящий программист, к достижениям которого принадлежат изощрённый компилятор LISP и одна из первых самостоятельных шахматных программ. В МТИ его называли хакером хакеров.

И всё же, в отличие от Гейтса, Возняка или Херцфельда, работы Гринблатта так и не получили всеобщего распространения. В 80-х он основал компанию по производству LISP-машин, но она не оправдала себя. Он не был хорошим бизнесменом. Сегодня он называет себя независимым исследователем. Он переехал в дом своей матери в Кембридже, штат Массачусетс, чтобы заботиться о ней, и после её смерти в 2005 живёт там в одиночестве. «Главный проект, над которым я работаю уже 15 лет, называется „поточная память“ и связан с восприятием английского языка», — рассказывает он. «Пока это лишь на стадии исследования, но уже кое-что есть».

Сегодняшнее состояние хакерства Гринблатт называет павшим миром. Даже само слово утратило своё значение. «Они украли его», — говорит он, «оно безвозвратно потеряно».

Гринблатт отнюдь не одинок в своей тоске по прошлому. С Ричардом Столлманом, одним из обитателей Лаборатории ИИ МТИ, я познакомился в 1983 г. Уже тогда он оплакивал упадок хакерской культуры и считал коммерциализацию ПО преступлением. Когда я беседовал с ним в том году, в период взлёта компьютерной промышленности, он посмотрел мне глаза и сказал: «Я не считаю, что программой можно владеть». Я называл его «последним из истинных хакеров» и предполагал, что очень скоро мир раздавит его как муху.

Как я ошибался. Кампания Столлмана в защиту свободного ПО продолжилась, обернувшись непрекращающейся борьбой вокруг интеллектуальной собственности, и принесла ему «грант за талант» Фонда МакАртура. Он основал Фонд свободного ПО и написал операционную систему GNU, получившую широкое признание после того, как Линус Торвальдс написал ядро Linux для работы с ней. Сегодня эта комбинация используется в миллионах устройств. Но гораздо важнее то, что Столлман предоставил концептуальную основу, которая и привела к развитию движения программ с открытым исходным кодом — существенный элемент современного ПО и самого интернета. Если бы в компьютерном мире были святые, то Столлмана уже бы давно причислили к их лику.

Но и без того он известен почти как святой, благодаря своему непреклонному характеру. В 2002 г. проповедник Creative Commons Лоуренс Лессиг (Lawrence Lessig) писал: «Я не очень хорошо знаю Столлмана, но я знаю его достаточно, чтобы знать, что он не из тех, кто всем нравится». (Об этом также упоминалось в предисловии к собственной книге Столлмана.) Время его нисколько не смягчило. В нашей первой беседе он сказал: «Я последний выживший представитель мёртвой культуры. И, по правде говоря, в этом мире мне уже не место. Я чувствую, что должен был уже умереть». Теперь, встретившись со мной в китайском ресторанчике, он вновь это подтверждает: «Я определённо жалел, что не покончил с собой при рождении», — говорит он. «Но, учитывая, что я сделал в этом мире, очень хорошо, что я остался жив. Так что, наверное, если бы я мог вернуться в прошлое и предотвратить своё рождение, я бы этого не сделал. Но я точно хотел бы поменьше страдать».

Отчасти эти страдания были вызваны одиночеством — распространённая жалоба в крошечном и одержимом мире компьютерных фанатов. (В 1980 г. Стэнфордский психолог Филип Зимбардо (Philip Zimbardo) высказал мнение, что хакеры являются антиобщественными неудачниками, которые повернулись к компьютерам, чтобы избежать общения с людьми.) Однако по мере распространения хакерской культуры распространялась и её общественное признание. В наши дни компьютерные гики считаются не неудачниками, а потенциальными предпринимателями. Они уже не страдают от невыносимой изоляции, которая когда-то мучила Столлмана, благодаря, как это ни парадоксально, той самой коммерциализации, которую он так оплакивает.

Сегодня, как и 25 лет назад, Столлман всё такой же фундаменталист и старовер от хакерства. Его личный сайт — это солянка из призывов бойкотировать тех или иных врагов от Блю-рэй до Дж. К. Роулинг. Он враждует даже с бывшими союзниками, включая Торвальдса. («Он не хочет защищать свободу пользователей», — утверждает Столлман.) Особенно сильно он презирает Apple с их закрытыми системами и ПО с цифровыми правами. Их продукцию он называет в стиле каламбуров журнала «Mad»: музыкальный плеер iScrod, мобильный телефон iGroan, новый планшетный компьютер iBad. Ещё он постоянно нудит о равных возможностях для всех. Когда я говорю ему, что «Хакеры» скоро будут доступны на Kindle, которую он вполне предсказуемо называет Swindle, вся его суровость улетучивается от того, как энергично он начинает убеждать меня в необходимости противостоять обременительной для читателя технологии DRM. «Вы должны верить, что свобода важна, и вы её заслуживаете», — говорит он. Несмотря на крушение иллюзий, в нём по-прежнему полыхает пламя.

Ген. директор Facebook Марк Цукерберг утверждает, что его компания продвигает хакерские ценности.

Ли Фельсенштейн тоже поддерживает свой огонь. Он был подрывным модератором клуба «Homebrew Computer Club», пусковой площадки компьютерной индустрии, членам которого, включая Воза, и было адресовано письмо Гейтса. Ветеран протестов за свободу слова в Беркли, Фельсенштейн полагал, что если дать народу дешёвые компьютеры, то каждый сможет получать информацию, обрабатывать её для лучшего отражения правды и распространять. Он не ошибся насчёт подъёма компьютеров, но, говорит, что до сих пор ждёт, когда начнётся связанная с ними демократизация. «Линкольн Стеффенс (Lincoln Steffens) как-то сказал: «Я видел будущее, и оно действует», — рассказывает Фельсенштейн. «Но мне больше нравится, как эту фразу переделал один парень: «Я видел будущее, и над ним нужно работать». На личном уровне карьера Фельсенштейна проходила через взлёты и падения. Его прославляли за компьютер Osborne 1, но компания лопнула. То же самое произошло и с Interval Research, где он проработал 8 лет. «Я мог бы горевать по этому поводу, если бы хотел», — говорит он, «Но я не хочу».

Вместо этого Фельсенштейн наставляет новое поколение гиков на путь истинный. Недавно он помог организовать в калифорнийском Маунтин-Вью рабочую зону под названием Hacker Dojo (Додзё хакера), которая берёт по $100 в месяц с каждого из 80 своих членов за доступ к полностью укомплектованной мастерской площадью около 2895 кв. м. с внутренней сетью. Это одна из нескольких «хакерских зон» по всей стране — аванпосты, предназначенные для поддержки некогда изолированных и неоснащённых компьютерщиков. «Я сенсей в этом додзё», — говорит он с широкой улыбкой. «Сенсей Фельсенштейн».

Новое поколение

Гринблатт, Столлман и Фельсенштейн видят хакерство как набор идеалов. А Пол Грэм видит его как мощный экономический двигатель. Сорокапятилетний интернет-гуру, в своё время компьютерщик-фанатик, является соучредителем инкубатора интернет-стартапов Y Combinator. Дважды в год его компания проводит конкурс в стиле American Idol (http://ru.wikipedia.org/wiki/American_Idol), чтобы отобрать 20-30 перспективных компаний для начального финансирования и участия в десятинедельном учебном курсе, кульминацией которого является мероприятие Demo Day, забитое бизнес-ангелами, венчурными инвесторами и жаждущими кого-нибудь купить корпорациями вроде Google и Yahoo.

Как Грэм отбирает самых перспективных кандидатов? Очень просто. Он ищет хакеров. «Мы сами вполне по себе хакеры, так что распознать родственную душу легко», — говорит Грэм, который в 1995 г. стал одним из создателей первого веб-приложения Viaweb. «Хакеры достаточно хорошо понимают систему, чтобы управлять ею и заставлять её делать то, что им нужно, а может быть даже и больше». Лучшие шансы, говорит он, у так называемых «хакеров мироздания», людей, «которые умеют разбираться не только с компьютерами, но и со всем». По словам Грэма в наше время инвесторы с удовольствием нанимают или вкладываются в фирмы, управляемые хакерами. «На Demo Day мы говорим стартаперам: „Если будете чересчур нарядными, то инвесторы примут вас за идиотов“. Им нужны новые Ларри и Сергей, а не менеджеры младшего звена».

Столлмана ужаснулся бы тому, как Грэм приравнивает хакерство к предпринимательской эффективности. Однако Грэм обнаружил, что хакерским ценностям бизнес не угрожает — они завоевали бизнес. Решение проблем по инстинктивным ощущениям, а не по точным инструкциям. Децентрализованное принятие решений. Ставка на качество работы, а не на качество одежды. Это всё хакерские идеалы, и они просочились в мир бизнеса.

Появилось новое поколение хакеров: компьютерщики, которые воспринимают бизнес не как врага, а как средство реализации и распространения своих идей и изобретений. Возьмём основателя и ген. директора Facebook Марка Цукерберга, сумевшего заманить 400 млн. пользователей и заставить их делиться подробностями своей личной жизни. В 25 он доказал, что прекрасно разбирается в вопросах коммерческого развития, беззастенчиво открыв свой сайт для рекламодателей и торговцев. Тем не менее, он явно считает себя хакером: в прошлом году на конференции потенциальных интернет-предпринимателей он сообщил аудитории: «У нас есть моральная цель, и мы хотим создать хакерскую культуру».

Чтобы узнать, что же он имел в виду, я навестил его в головном офисе Facebook — огромном здании на Калифорния Авеню в Пало-Альто, на той же улице, где в 1983 г. я снимал комнату, когда работал над «Хакерами». К моему удивлению, на Цукерберге, известном своей любовью к толстовкам North Face, красовался галстук. Он объяснил, что заканчивается год, в течение которого он обещал своей команде каждый день ходить на работу в галстуке. Год выдался хорошим для Facebook, несмотря на рецессию, сайт увеличил свою пользовательскую базу более чем вдвое и, наконец-то, принёс прибыль. «Может быть, это и красиво», — говорит он про галстук, «Но, по-моему, он только душит меня».

Стиль Цукерберга, пожалуй, не имеет ничего общего с золотым веком хакерства, в отличие от его трудовой этики. «Мы начали не с какой-то великой теории, а с проекта, собранного на коленке за пару недель», — рассказывает он. «Вся наша культура основана на том, что мы хотим делать вещи быстро». Каждые полтора-два месяца в Facebook проводятся «хакафоны», на которых участникам даётся одна ночь, чтобы придумать и реализовать проект. «Смысл в том, что за ночь вполне можно создать что-то хорошее», — говорит он. «И таков теперь характер Facebook. Мы твёрдо верим, что нужно двигаться быстро, раздвигать границы, разрешать ломать устоявшееся. Это определённо совпадает и с моим характером».

Цукерберг считает, что в непрекращающемся состязании талантов побеждает та компания, в которой работают лучшие хакеры. «Хороший хакер может стоить 10-20 специалистов, и мы стараемся этим пользоваться. Мы хотим быть такой компанией, в которой захотят работать лучшие хакеры, потому что наша культура такова, что они смогут быстро реализовывать свои идеи и делать сумасшедшие вещи, а их выдающийся талант не останется незамеченным».

В отличие от первых хакеров, поколению Цукерберга не приходится начинать с нуля, чтобы научиться управлять своими машинами. «У меня никогда не было желания разобрать свой компьютер», — говорит он. Будучи многообещающим хакером в конце 90-х, Цукерберг возился с языками высокого уровня, что позволяло сосредоточиться на системах, а не на машинах.

Например, играя со своими любимыми черепашками-ниндзя, Марк не разыгрывал с ними битвы, как другие дети, он создавал сообщества, и черепашки у него взаимодействовали друг с другом. «Мне просто было интересно, как работают системы», — говорит он. Точно так же, когда он начал играть с компьютерами, он хакал не материнские платы и телефоны, а целые сообщества. Например, пользуясь системными багами, сбрасывал друзей с мессенджера AOL Instant Messenger.

Как и Гейтса, Цукерберга часто обвиняют в отступлении от хакерских идеалов, потому что он отказывается давать другим сайтам доступ к информации, генерируемой пользователями Facebook. Но сам он утверждает, что справедливо как раз обратное: его компания выезжает (и строится) на свободном потоке информации. «Я никогда не хотел владеть информацией, которой не было у других», — говорит он. «Я считал, что всё это должно быть более доступным. Судя по тому, что я читал, в этом и состоит сама суть хакерской культуры. Типа „Информация должна быть свободной“ и всё такое».

Предыдущее поколение хакеров, и я в том числе, беспокоилось, что коммерция задушит инновации и загонит зарождающееся культурное движение в угол. Но хакерство выживает и процветает, что свидетельствует о его гибкости. По словам издателя компьютерных книг Тима О’Рейлли, который воспитывает хакеров на своих так называемых не-конференциях Foo Camp, хакерская культура всегда найдёт новую отдушину. Крупный бизнес может наткнуться на их прорывные открытия и превратить их в товар, и тогда хакеры просто перейдут в новые неизведанные области. «Это как в «Последнем танго в Париже», — говорит О’Рейлли, «фраза Марлон Брандо: «Оно заканчивается, а потом начинается снова».

По словам О’Рейлли сегодняшняя область деятельности хакеров не ограничивается лишь нулями и единицами: тот же самый подход — «разбери на части и собери по-новому» — который когда-то программисты применяли к компиляторам, сегодня применяется к автозапчастям и воздушным змеям. (Издательство O’Reilly Media издаёт журнал Make и проводит фестивали Maker Faire, воспевающие дух «самоделия».) Но даже в этой области, говорит он, начался сдвиг в сторону предпринимательства. Истинные хакеры — те, которые занимаются чем-то исключительно ради удовольствия, и которых удручают инвесторы и таблицы — начинают поглядывать в другую сторону. По словам О’Рейлли наиболее активна область самодельной биологии, в которой с генетическим кодом делают то же самое, что предыдущее поколение делало с компьютерным. «Пока это на стадии забав», — говорит он.

Спросите Билла Гейтса. Он скажет, что если бы был подростком в наше время, то стал бы биологическим хакером. «Создание искусственной жизни через синтез ДНК — это в некоторой степени похоже на программирование на машинном языке», — говорит Гейтс, уже достаточно поднаторевший в вопросах болезней и иммунологии за время работы в фонде Билла и Мелинды Гейтс. «Если вы хотите изменить мир по-крупному, то начинать нужно именно с этого — с биологических молекул». Именно поэтому хакерский дух выживет, говорит он, даже в эпоху, когда компьютеры так распространены и ими так легко управлять. «Сегодня больше возможностей, но это другие возможности, и им нужен такой же безумный фанатизм молодого гения, который двигал компьютерную промышленность, и тогда они смогут оказать на нашу жизнь такое же влияние».

Другими словами, хакеры станут героями и следующей революции тоже.

Старт, который спас мир от военных орбитальных лазерных станций.

15 мая 1987 г.: запуск советского корабля Скиф-ДМ с Байконура.

Это похоже на кино про Джеймса Бонда: огромный спутник, крупнейший из когда-либо запущенных, с мощным лазером на борту — чтобы нейтрализовать американский противоракетный щит, прежде чем Союз нанесет свой первый удар. Но это было по-настоящему — ну, или, по крайней мере, так планировалось. Более того, когда советский президент Михаил Горбачев в октябре 1986 г. покидал саммит в Рейкьявике из-за того, что американский президент Рональд Рейган не желал отказываться от своей программы «Стратегической оборонной инициативы», или СОИ, Советский Союз был намного ближе к запуску оружия космического базирования, чем Соединенные Штаты. Менее чем через год, пока мир продолжал критиковать Рейгана за его концепцию «Звездных войн», Советский Союз запустил экспериментальный спутник для своей космической лазерной системы, который, однако, так и не вышел на орбиту. Если бы все получилось, холодная война могла бы пойти совсем по другому пути.

Космический корабль назывался «Полюс-Скиф». «Полюс» — как в «Северном полюсе». «Скиф» — скифы, древнее племя воинов в центральной Азии, европейский эквивалент слова «варвар».

По словам специалиста в области советской космонавтики Азифа Сиддики (Asif Siddiqi), историка Фордамского университета в Нью-Йорке, Москва начала разработку космического оружия задолго до того, как 23 марта 1983 г. Рейган своей речью на тему звездных войн запустил американскую космическую программу на полную катушку. «Советы профинансировали две крупных программы научно-исследовательских и опытно-конструкторских разработок в конце 70-х и начале 80-х годов, нацеленных на противостояние воображаемым американским идеям противоракетной обороны», — говорит он. Две концепции слились в одну: Скиф — орбитальная лазерная «пушка» — и еще одно оружие под названием «Каскад», рассчитанное на уничтожение вражеских спутников ракетами, выстреливаемыми с другой орбитальной станции.

Несмотря на то, что кое-какие подробности об этих программах просочились еще в середине 90-х, даже в России эти планы космического вооружения стали известны в полном объеме лишь несколько лет назад, рассказывает Сиддики. Бывший пресс-секретарь «Роскосмоса» Константин Лантратов по кусочкам восстановил историю Полюса-Скифа. «Лантратову удалось копнуть достаточно глубоко и его исследование ясно демонстрирует невероятный масштаб проектов по строительству военных станций», — говорит Сиддики. «И это были не просто какие-то побочные работы, это была настоящая программа космического вооружения».

Проектно-конструкторские работы начались в 70-х годах, немного спустя после символического «космического рукопожатия» Союза-Аполлона между астронавтами НАСА и советскими космонавтами. Известная организация «Энергия», за плечами которой уже было строительство космического корабля Союз и гигантской ракеты для полета на Луну Н-1 (программа, в ходе работы над которой с 1969 по 1972 годы произошло четыре взрыва), в 1976 г. начала изучение обеих концепций: Скиф и Каскад. Первоначальный план Энергии заключался в том, чтобы из космоса сбивать американские межконтинентальные баллистические ракеты еще в начале их полета, когда скорость сравнительно невелика. Орбитальные станции Салют, первая из которых была запущена в 1971 г., должны были послужить платформой либо для космического корабля Полюс, оснащенного лазером, либо для ракетоносного Каскада. Станции можно было заправлять прямо на орбите и в каждой из них могли в течение недели жить по два космонавта.

Однако очень скоро проектировщики отказались от этого плана, а вместе с ним — и от идеи нахождения космонавтов на борту космического корабля Полюс. По словам Лантратова, Министерство Обороны СССР решило, что советская технология еще не достаточно развита для отстреливания МБР из космоса, и постановило, что вместо этого Скиф и Каскад будут применяться для борьбы с американскими спутниками системы ПРО, которые еще не существовали и даже не были утверждены.

Соединенные Штаты тоже потратили немало денег в 50-е и 60-е годы, пытаясь разработать систему ПРО, но, тем не менее, к середине 70-х эти работы начали постепенно сворачиваться, а во время президентства Джимми Картера движение в области систем ПРО было минимальным. В 1972 г. обе супердержавы подписали Договор по противоракетной обороне, согласно которому каждой из них разрешалось иметь не более двух полигонов ПРО, один для защиты столицы и один для защиты единственной базы, с которой можно было запускать МБР.

Однако, Договор запрещал лишь размещение вооружения ПРО, но не испытания и разработку — лазейка, которой воспользовались обе стороны. Начиная приблизительно с 1980 г., когда Рейган победил на президентских выборах, ученые из Ливерморской государственной лаборатории им. Э. Лоуренса в Калифорнии (среди которых был физик Эдвард Теллер (Edward Teller), так называемый отец водородной бомбы) совместно с учеными из других федеральных лабораторий и кучкой военных и гражданских высших должностных лиц начали поглядывать в сторону оружия «направленной энергии», стреляющего лучами вместо пуль, для нейтрализации растущего превосходства СССР в области ракетоносителей и стратегических ракет.

Рейган очень увлекся этой идеей и когда, спустя три года, он выступал по телевидению по вопросам государственной безопасности, объявил о планах строительства оборонительного щита, который «сделает ядерное оружие бессильным и бесполезным», по сути, меняя военно-стратегическое положение государства с наступательного на оборонительное. Это предложение тут же подверглось нападкам в Конгрессе со стороны демократов, которые назвали его невыполнимым. Именно сенатор Тед Кеннеди обозвал эти планы «Звездными войнами». Невзирая на возгласы скептиков, финансирование ПРО существенно возросло и к 1986 г. достигло почти 3 млрд. долл. в год.

Как писал в своих мемуарах «Становление советского ученого» в 1994 г. выдающийся планетовед и советник Горбачева Роальд Сагдеев: «Если американцы чересчур преувеличивали [планы по СОИ], то мы, русские, чересчур в это все верили». Летом после речи Рейгана о «Звездных войнах» заместитель министра обороны Фред Айкл (Fred Iklé) потребовал, чтобы ЦРУ провело расследование на тему того, какой может быть реакция Советов. Эта работа досталась трем аналитикам, среди которых был и Аллен Томсон (Allen Thomson), старший аналитик отделения ЦРУ по научным и военным исследованиям. Томсон уже изучал другие военные исследовательские программы СССР, включая работы по созданию оружия направленной энергии и приборов для обнаружения подводных лодок из космоса.

Он вспоминает: «По результатам исследования выяснилось, что как в политическом, так и в техническом плане у Советов имеются весьма широкие возможности ответить на прогнозируемые разработки Штатов в рамках СОИ». Они могли понастроить больше МБР, попытаться сорвать планы американцев по созданию щита, либо попробовать вызвать международное сопротивление этим планам. «Было некоторое понимание того, что СССР может остаться без гроша, если ему придется приступить к созданию новых крупных систем вооружения. Но ничто не указывало на их неспособность ответить», — говорит Томсон.

По сути, СОИ Рейгана послужила хорошим пинком для советской программы космического вооружения, дав аэрокосмическим конструкторским бюро как раз то, что им было нужно, чтобы убедить Политбюро в необходимости увеличения финансирования Полюса и Каскада. Оба проекта медленно варились в конструкторском бюро «Салют» (ныне ГКНПЦ им. М.В. Хруничева) в рамках организации «Энергия», а эксперименты с высокомощным лазером для системы ПРО велись еще с 1981 г. Однако, до сих пор работы ограничивалась лишь лабораторными условиями, но теперь, после выступления Рейгана, рубли потекли на настоящее летное оборудование. Мотивом послужило не столько опасение, что СОИ может помешать советским ракетам достичь своих целей, сколько нечто более зловещее и странное: уверенность в том, что у американцев вот-вот появятся военные космические станции.

Параноидальные фантазии не были редкостью среди высших генеральских чинов СССР, как сообщает Питер Вествик (Peter Westwick), профессор истории калифорнийского университета в Санта-Барбаре, пишущий про науку времен холодной войны. «Им казалось, что американцы могут запустить космический шаттл, который будет пикировать в атмосферу и сбрасывать водородные бомбы», — рассказывает он.

Сиддики рассуждает по поводу того, как Советы неверно истолковали намерения США относительного космического челнока: «Русским челнок казался чем-то очень важным. Для них это было признаком того, что американцы собираются перенести военные действия в космос». Официальное объяснение США гласило, что космоплан, появившийся в 1981 г., предназначался для обеспечения постоянного доступа на орбиту. К середине 80-х, однако, его также стали применять для запуска секретных военных спутников. «Шаттл очень сильно напугал русских, потому что они не могли понять, зачем может понадобиться такой летательный аппарат, не представляющий экономического интереса», — объясняет Сиддики. «Поэтому они решили, что здесь просто обязана присутствовать какая-то негласная военная цель: например, доставка и свертывание крупных военных комических станций или бомбежка Москвы». На предполагаемую угрозу Советы отреагировали строительством собственного космического челнока, практически точной копии шаттла НАСА, который совершил единственный полет и был списан в 1993 г.

Вскоре после выступления Рейгана в Академию наук СССР поступил запрос оценить возможность создания космического противоракетного щита. Рабочую группу возглавил выдающийся физик Евгений Велихов. В результате, рассказывает Вествик, они пришли к такому заключению: «Мы рассмотрели и изучили проблему, и мы решили, что ничего не выйдет». Но среди других советских ученых нашлись паникеры, которые убедили военных и политиков в том, что даже если СОИ и не является эффективным противоракетным щитом, ее можно применить в наступательных целях, чтобы поражать наземные объекты.

Мысль об орбитальных лазерных установках, расстреливающих территорию СССР, была поистине ужасающей. По словам Вествика, по Кремлю ходили уж совсем нелепые домыслы относительно реального предназначения СОИ. «Выборочное политическое убийство. Например, в Первомай, когда члены Политбюро стоят на уличной трибуне, и единственный лазер может убрать их всех разом… Эти штуки летают в небе, они невидимы и могут кокнуть без малейшего предупреждения».

Размышляя обо всех этих ужасах, советские военные ускорили работу над лазерной пушкой Полюс-Скиф, предназначенной для уничтожения спутников СОИ. До тех пор планировали использовать мощный лазер, построенный КБ «Астрофизика», но реализация этой программы стала запаздывать. Лазер «Астрофизики» и его системы энергоснабжения были слишком большими и тяжелыми, чтобы их можно было запустить на существующих тогда ракетах. Поэтому когда советским инженерам велели увеличить темп работы над Скифом, они придумали промежуточный план. Они собирались приспособить небольшой углекислотный лазер мощностью 1 МВт, который уже был испытан на транспортном самолете ИЛ-76, в качестве противоракетного оружия. В августе 1984 г. было утвержден и намечен план создания нового космического корабля Скиф-Д, буква «Д» в названии означала «демонстрационный». К январю 1986 г. Политбюро обозначило этот проект как один из важнейших спутников советской космической программы.

Тем временем американские ученые и инженеры боролись с собственными трудностями по созданию космических лазерных установок. По мере продвижения работ по таким проектам как «Zenith Star», которые занимались исследованием проблемы вывода на орбиту химического лазера мощностью 2 МВт, задачи, связанные с созданием и запуском подобных систем, обретали все более четкие контуры. Организация СОИ финансировала исследование пучкового оружия и рентгеновского лазера, которые должны были активироваться посредством ядерного взрыва, но ни один из этих проектов так и не приблизился к стадии реализации. К 1986 г. руководство СОИ начало переключать внимание с орбитальных лазеров на небольшое кинетическое оружие, которое могло бы поражать вражеские спутники, врезаясь в них.

Русские, однако, не сошли с взятого курса и продолжали работать над демонстрационной версией своего космического лазера, запуск которого был намечен на начало 1987 г. Вскоре инженеры КБ «Салют» поняли, что их лазер и его система энергоснабжения, даже менее крупная модель, уже испытанная на самолете, были все еще слишком велики для ракеты Протон. Но более мощный ракетоноситель был уже на подходе: ракета «Энергия», названная так в честь разрабатывающего ее КБ, создавалась для вывода на орбиту нового космического челнока Буран. Грузоподъемность Энергии составляла 95 тон, то есть она могла поднять Скиф-Д. Назначение ракеты изменилось. Для сокращения расходов инженеры искали существующую технику, которую можно было модифицировать и использовать, включая элементы Бурана и часть отмененной военной космической станции «Алмаз», обозначенной, как транспортный корабль снабжения, который позднее стал основным модулем космической станции «Мир».

В итоге Скиф-Д напоминал детище Франкенштейна: 40 м. в длину, более 4 м. в диаметре и весом 95 т. — крупнее, чем космическая станция НАСА «Skylab». Комплекс состоял из двух модулей, которые русские называли «функциональным блоком» и «целевым модулем». Функциональный блок был оснащен небольшими ракетными двигателями, которые должны были вывести аппарат на его конечную орбиту. В него также входила система энергоснабжения, использующая солнечные батареи, взятые с Алмаза. Целевой модуль должен был нести резервуары с углекислым газом и два турбогенератора для питания лазера и тяжелой вращающейся башни, направляющей луч. Космический корабль Полюс сделали длинным и тонким, чтобы он мог поместиться на боковой части Энергии, прикрепленный к ее центральному топливному баку.

Конструирование орбитальной лазерной пушки было нелегкой задачей для инженеров. Ручная лазерная указка — это сравнительно простое статическое устройство, но большой газовый лазер подобен грохочущему локомотиву. Мощные турбогенераторы «качают» углекислый газ до тех пор, пока его атомы не возбудятся и не начнут излучать свет. В турбогенераторах присутствуют крупные движущиеся детали, и газ, посредством которого образуется лазерный луч, очень сильно нагревается, поэтому его необходимо выпускать. Движущиеся части и выхлопные газы создают движение, которое мешает работе космического корабля, особенно такого, который должен иметь очень точное направление. Инженеры Полюса разработали систему, позволяющую снизить силу воздействия извергаемого газа, пропуская его через дефлекторы. Но кораблю по-прежнему требовалась сложная система управления, которая бы гасила колебания, порождаемые выхлопными газами, турбогенератором и движущейся лазерной башней. (Предполагалось, что при стрельбе на цель будет направляться весь корабль, а башня послужит лишь для тонкой регулировки.)

Система стала настолько сложной, что к 1985 г. конструкторы поняли, что для испытания ее компонентов потребуется более одного запуска. Базовая конструкция корабля Скиф-Д1 прошла испытания в 1987 г., а лазерная установка полетела лишь в составе Скифа-Д2 в 1988 г. Примерно в то же самое время началась разработка еще одного родственного космического корабля, обозначенного как «Скиф-Стилет». Его должны были оснастить более слабым инфракрасным лазером, опираясь на опыт действующей наземной системы. Скиф-Стилет мог лишь ослепить вражеские спутники, нацеливаясь на их оптические системы, а у Полюса будет достаточно энергии, чтобы уничтожить космический корабль, находящийся на низкой околоземной орбите.

Работа над этими проектами шла в бешенном темпе в течение всего 1985 г., когда неожиданно возникла новая возможность. Работы по строительству челнока Буран начали отставать от графика, и он бы не был готов ко времени запланированного первого запуска ракеты Энергия в 1986 г. Проектировщики ракеты рассматривали возможность запуска балластной нагрузки вместо шаттла, а проектировщики Скифа увидели в этом удобный случай: почему бы не испытать некоторые компоненты нашего корабля раньше графика?

Они быстро составили планы космического аппарата, который мог испытать систему управления функционального блока и дополнительные компоненты, такие как газоотводные каналы и систему прицеливания, состоящую из радара и маломощного точного направляющего лазера, который применялся совместно с большим химическим лазером. Корабль был назван «Скиф-ДМ» — демонстрационная модель. Запуск запланировали на осень 1986 г., чтобы он не помешал запуску корабля Скиф-Д1, запланированному на лето 1987 г.

Столь жесткие сроки имели свою цену. В одно время над созданием Полюса-Скифа трудились более 70 предприятий советской авиакосмической промышленности. Описывая историю проекта, Лантратов приводит цитату из статьи Юрия Корнилова, ведущего проектировщика машиностроительного завода им. М.В. Хруничева, который работал над Скифом-ДМ: «Как правило, не принимались никакие оправдания, не обращали внимания даже на тот факт, что это была практически та же самая группа, которая, в тот момент, проделывала грандиозную работу по созданию Бурана. Все отошло на второй план, чтобы только уложиться в сроки, спущенные сверху».

Конструкторы поняли, что как только они запустят гигантский корабль в космос, и он извергнет огромное количество углекислого газа, аналитики американской разведки заметят газ и быстро поймут, что он предназначен для лазера. Для испытания выхлопной системы Скифа-ДМ русские переключились на смесь ксенона и криптона. Эти газы вступят во взаимодействие с ионосферной плазмой вокруг Земли, и тогда космический аппарат будет выглядеть, как часть гражданского геофизического эксперимента. Кроме этого, Скиф-ДМ будет оборудован небольшими целями в виде надувных шаров, имитирующих вражеские спутники, которые будут выброшены во время полета и прослежены при помощи радара и наводящего лазера.

Запуск демонстрационного спутника перенесся на 1978 г., отчасти из-за необходимости модернизации стартовой площадки, чтобы приспособить ее под такую тяжелую ракету, как Энергия. Технические трудности были сравнительно невелики, но эта задержка оказала важное влияние на политическую судьбу проекта.

В 1986 г. Горбачев, пробывший к тому времени Генсеком КПСС лишь год, уже начал выступать в защиту радикальных экономических и административных реформ, которые получили известность под названием «Перестройка». Он и его правительственные союзники сосредоточились на том, чтобы обуздать то, что казалось им разорительными военными расходами, и все сильней противились советской версии «Звездных войн». Горбачев признавал, что американский план был угрожающим, говорит Вествик, но предупреждал, что страна чересчур на этом зацикливается, и уже начал спрашивать своих советников: «Может быть, нам не стоит так опасаться СОИ?».

В январе 1987 г., когда до запуска Скифа-ДМ оставалось лишь несколько недель, соратники Горбачева в Политбюро протолкнули постановление, ограничивающее возможные действия во время демонстрационного полета. Аппарат разрешалось запустить на орбиту, но при этом нельзя было испытывать газоотводную систему или выпускать какие-либо цели. Более того, в то время, когда корабль еще находился на стартовой площадке, пришло распоряжение, требующее снять несколько целей, на что инженеры ответили, что заправленную ракету лучше не трогать, и распоряжение отменили. Количество разрешенных экспериментов так и осталось ограниченным.

Той весной, когда стартовый ускоритель лежал внутри огромного сборочного цеха на космодроме Байконур в Казахстане, аппарат Скиф-ДМ был пристыкован к ракете Энергия. Затем техники написали на корабле два названия. Одно — «Полюс», а другое — «Мир-2», для предполагаемой космической станции гражданского назначения, которую надеялось построить руководство Энергии. По словам историка «Полюса» Лантратова, это было скорее не попыткой обмануть иностранных шпионов относительно цели миссии, сколько рекламой нового проекта Энергии.

Ракету выкатили на стартовую площадку и поставили в вертикальное стартовое положение. Затем, ночью 15 мая 1987 г., двигатели Энергии зажглись и гигантская ракета пошла в небо. В то время как почти все старты с Байконура выходили на орбиту под углом 52 градуса к экватору, Полюс-Скиф пошел севернее: под углом 65 градусов. В худшем случае, благодаря этому направлению, ступени ракеты и ее обломки, либо весь аппарат целиком, не упали бы на территорию иностранного государства.

Запуск прошел безупречно, ракета набирала скорость, поднимаясь и по дуге уходя к северной части Тихого океана. Но «клуджевая» природа опытного аппарата Скиф-ДМ, а также все компромиссы и упрощения предопределили его судьбу. Изначально функциональный блок спутника был рассчитан на ракетоноситель Протон и не выдержал бы вибрации более мощных двигателей Энергии. В качестве решения космический аппарат вместе с блоком управления был размещен вверху, а не внизу рядом с двигателями. По сути, он летел вверх ногами. Отсоединившись от своего стартового ускорителя, он должен был перевернуться и взять направление от Земли, при этом двигатели блока управления должны были смотреть вниз на Землю, готовые зажечься и вытолкнуть аппарат на орбиту.

По условному сигналу Скиф-ДМ отделился, отработанная Энергия отпала, и также отделился защитный кожух, покрывающий переднюю часть корабля. После этого весь корабль, высотой с 12-этажный дом, начал мягкий маневр по тангажу. Его хвостовая часть, а фактически — нос корабля, повернулся на 90 градусов, на 180… и продолжил вращение. Массивный космический аппарат кувыркался, пока не совершил два полных оборота, и только тогда остановился, уставившись носом вниз к Земле. Впопыхах, стараясь запустить столь сложный аппарат, конструкторы допустили маленькую программную ошибку. Двигатели зажглись, и Скиф-ДМ направился обратно в атмосферу, из которой только что вырвался, быстро перегреваясь и распадаясь на полыхающие куски над Тихим океаном.

На Западе дебют супер-ракеты Энергия был назван частично успешным, ведь, несмотря на провал спутника, сам ракетоноситель работал идеально. Правительство США почти наверняка следило за полетом ракеты при помощи разведывательных приемников, но заключение, которое вынесло ЦРУ и другие агентства по поводу боевого снаряжения, остается засекреченным.

Провал Полюса-Скифа вкупе с колоссальными, связанными с ним затратами, дали противникам программы то оружие, которое было им нужно, что убить ее. Дальнейшие полеты Скифа отменили. Готовящаяся аппаратная часть была либо отправлена в металлолом, либо растащена по углам гигантских складов. А лазерная установка так и не дошла до стадии запуска, чтобы вообще можно было узнать, заработала ли бы она.

В своей истории проекта Лантратов цитирует Юрия Корнилова, ведущего проектировщика Скифа-ДМ: «Конечно, никто не получил никаких премий и наград за лихорадочный, двухгодичный, ограниченный жесткими сроками, труд. Сотни рабочих групп, создавших Полюс, не получили ни наград, ни слов благодарности». Более того, после фиаско Скифа-ДМ, некоторые получили выговоры или понижение.

Подробности этой истории не известны нам до сих пор. «Даже сегодня, многое из того, что относится к этой программе, засекречено», — рассказывает Сиддики. «Русские не любят о ней говорить. А наше представление о советской реакции на СОИ по-прежнему остается мутным. Ясно, что в среде военно-промышленной элиты СССР велись горячие внутренние споры по поводу эффективности космического оружия. А учитывая тот факт, что Советы настолько приблизились к запуску военной орбитальной станции, можно предположить, что верх брали именно сторонники жесткого курса. Страшно подумать, что могло произойти, если бы Полюсу удалось выйти на орбиту».

Однако, похоже, что русские космические инженеры, известные барахольщики, смеялись последними. Первый компонент готовящейся к запуску международной космической станции был российским модулем под названием «Заря», также известным, как функциональный грузовой блок. Аппарат был построен в середине 90-х по контракту с НАСА предприимчивыми инженерами на заводе им. Хруничева, которые уложились и в сроки, и в бюджет. Основное предназначение Зари заключалось в том, чтобы снабжать станцию электроэнергией и выполнять ее орбитальную коррекцию — та же самая роль, которую должен был выполнять функциональный блок Скифа. Некоторые советские исследователи считают, что Заря начала свою жизнь в качестве резервного аппарата, изначально создаваемого для программы «Полюс». Все что им нужно было сделать — стереть пыль со старого, но совершенно пригодного оборудования, или даже просто с чертежей, и это определенно могло помочь уложиться в производственный график строительства модуля космической станции во время экономического хаоса, который царил в России после холодной войны. Это лишь предположение, но, если это правда, то, значит, старому Советскому Союзу все же удалось доставить небольшую часть своей системы «Звездных войн» на орбиту. Но, по иронии судьбы, заплатили за это американские налогоплательщики.

Что на самом деле произошло в самый выдающийся момент медицинской истории Бостона.

Великое событие в «Небесном своде»: 16 октября 1846 г. Уильям Мортон (William Morton) анестезировал пациента, которым был Гилберт Эббот (Gilbert Abbott).

Первая операции с обезболиванием, проведенная 16 октября 1846 г., принадлежит к числу наиболее культовых событий в истории медицины. В этот момент Бостон, да и все США, впервые выступили в роли мирового центра медицинских инноваций. С тех пор палату в самом центре «Общей больницы» штата Массачусетс, в которой прошла операция, стали называть «Небесным сводом» (Ether Dome, ether — эфир, небеса. Прим. пер.), а сам термин «анестезия» был придуман бостонским врачом и поэтом Оливером Уэнделом Холмсом (Oliver Wendell Holmes) для обозначения странного нового состояния заторможенного сознания, очевидцами которого стали врачи этого города. Новости из Бостона разлетелись по всему миру, и уже несколько недель спустя стало ясно, что это событие изменило медицину навсегда.

Но что именно было изобретено в тот день? Не химическое вещество — загадочная субстанция, примененная Уильямом Мортоном, местным дантистом, который провел эту процедуру, оказалась простым эфиром, летучим растворителем, который широко применялся уже несколько десятилетий. И не сама идея анестезии — эфир и анестезирующий газ закиси азота и вдыхали и тщательно исследовали до этого. Еще в 1525 г. врач эпохи Возрождения Парацельс сделал запись о том, что куры от этого газа «засыпают, но спустя некоторое время просыпаются без каких-либо негативных последствий», и что на этот период газ «гасит боль».

Веха, обозначенная великим событием, произошедшим в «Небесном своде», была менее ощутимой, но гораздо более значимой: произошел огромный культурный сдвиг в понимании боли. Оперирование под анестезией могло преобразить медицину и существенно увеличить возможности врачей. Но сначала должны были произойти определенные изменения, и изменения не в области технологии — технология уже давно существовала, а в готовности медицины к ее использованию.

До 1846 г. главенствовали религиозные и медицинские убеждения о том, что боль является неотъемлемой частью ощущений и, соответственно — самой жизни. Современному человеку мысль о необходимости боли может показаться примитивной и жестокой, тем не менее, она задержалась в некоторых уголках здравоохранения, таких как акушерство и роды, где эпидуральная анестезия и кесарево сечение до сих пор несут пятно морального позора. В начале 19 века врачи, интересовавшиеся обезболивающими свойствами эфира и закиси азота, считались чудаками и барыгами. Их осуждали не столько за практическую сторону вопроса, сколько за моральную: они стремились эксплуатировать основные и малодушные инстинкты своих пациентов. Более того, подстегивая страх перед хирургическими операциями, они отпугивали от операций других и подрывали здоровье населения.

Всерьез история анестезии началась в 1799 г. в лаборатории одного бедного курортного местечка под названием Хотуэллс в окрестностях английского города Бристоль.

Это была лаборатория «Института пневматики» — детища Томаса Беддо (Thomas Beddoes), радикально настроенного врача, твердо смотрящего в будущее, и уверенного, что новые достижения химии преобразят медицину. В те времена химические лекарства вызывали подозрение, и к ним, как к последнему средству, прибегали лишь в крайних случаях, и не без основания, так как большинство из них представляли собой ядовитые смеси таких элементов как свинец, ртуть и сурьма. Беддо годами уверял своих коллег, что химия «ежедневно раскрывает глубочайшие тайны природы», и что необходимы смелые эксперименты для применения этих открытий в медицине.

Его проект стал первым образцом научно-исследовательского медицинского института, созданного специально для того, чтобы создавать новые виды медикаментозного лечения, и, как видно из названия, сосредоточившегося на изучении свойств новых открытых газов. Заболевания легких, а в особенности туберкулез, были основными причинами смертности в Британии 18 века, и Беддо провел бесчисленное количество мучительных часов, наблюдая их конечные стадии. Он надеялся, что вдыхание искусственных газов могло облегчить болезнь или, может быть, даже вылечить. В качестве помощника он нанял неизвестного молодого химика Гемфри Дэви (Humphry Davy) и, пустившись в свободное плавание и экспериментируя, методом проб и ошибок, они приплыли к изучению газа, называемого закисью азота.

Впервые этот газ был получен в 1774 г. Джозефом Пристли (Joseph Priestley), который окрестил его «азотистым дефлогистированным воздухом». Когда Дэви и Беддо попробовали вдыхать его при помощи мешков из зеленного шелка, которые по их заказу сконструировал великий инженер Джеймс Ватт, они обнаружили, что газ оказывает совершенно непредсказуемое действие на психику. Они приложили все усилия, чтобы описать сильную эйфорию и дезориентацию, производимые газом, и чтобы объяснить, как газ, неизвестный в природе, мог оказывать столь мощное действие на человеческий мозг. В качестве подопытных добровольцев они втянули всех своих знакомых, включая молодых поэтов Сэмюэля Тейлора Кольриджа (Samuel Taylor Coleridge) и Роберта Саути (Robert Southey), и эксперименты превратились в блестящую, но беспорядочную смесь медицинской теории и поэзии, философии и веселья.

Открытие «веселящего» газа изменило медицину, превосходя самые смелые ожидания Беддо. Этот мощный стимулятор, как по волшебству появляющийся из разряженного воздуха, стал предвестником химического будущего, в котором, по словам Беддо, «человек когда-нибудь будет господствовать над источниками боли и удовольствия».

Однако, по мере своего развития, эксперименты уводили исследователей от малейшего намека на обезболивание. Реакция большинства испытуемых выражалась не в потере сознания, а в прыжках по лаборатории, танцах, криках и поэтических прозрениях.

Интерес, с которым «Институт пневматики» отнесся к эффектам воздействия газа на психику человека, а особенно к его «возвышенным» эффектам, оказываемым на воображение, обуславливался романтической сентиментальностью участников экспериментов и их поисками языка для выражения своих внутренних миров. Эта сентиментальность, по мере ее распространения, еще сыграет свою важную роль в преобразовании отношения к боли, но ее ранние приверженцы по-прежнему придерживались социальных установок своего времени. Дэви считал, что «крепкий ум в состоянии молча выносить любую степень боли», и расценивал свои многочисленные порезы, ожоги и лабораторные злоключения как ордена за отвагу и предмет гордости. Кольридж же напротив: реагировал на боль остро и болезненно, воспринимая это как моральную слабость, и считал, что в этом виновата его позорная и мучительная зависимость от опиума.

Даже если бы они и сконцентрировались всецело на обезболивающих свойствах закиси азота, трудно представить, чтобы Беддо и Дэви удалось продать медицинскому миру 1799 года идею хирургической анестезии. Об этом не подумал и хирург, бывший среди добровольцев, Стивен Хэмик (Stephen Hammick), сотрудник военно-морского госпиталя города Плимут, который был настолько охвачен эйфорией, что отбивался от всех, кто только пытался отобрать у него шелковый мешок. В остальном мире врачи по-прежнему противились медицинским экспериментам любого рода, и даже скромные попытки Беддо опробовать газы на туберкулезных больных подвергались жесткой критике на этических основаниях. Считалось, что мастерство хирурга и мужество пациента являются самыми важными элементами операции, а громоздкая амуниция газовой анестезии (химические реакции, раскаленные реторты и неудобные воздушные подушки) расценивалась как опасное для жизни препятствие на пути важных процедур.

В результате воображение общественности было захвачено именно способностью закиси азота вызывать удовольствие, а не подавлять боль. Профессионалы от медицины списали эту способность, как диковинку без терапевтического применения, и она нашла свое сумеречное пристанище в концертных залах и варьете. Предвещая современные шоу с гипнозом, конферансье предлагал некоторым зрителям воздушные подушки; избранные добровольцы выходили на сцену, и им предлагалось выразить своё опьянение в песне, танце, стихотворении или взрывах заразительного хохота.

Именно благодаря этим развлечениям к двадцатым годам 19 столетия закись азота получила свое прочно приклеившееся прозвище «веселящий газ» и стала главным элементом американских массовых празднований. До изобретения своего массового револьвера, Сэмюэль Кольт (Samuel Colt) разъезжал по Штатам с шоу, в котором применялся веселящий газ, и которое он рекламировал поэтической строчкой Роберта Саути: «Должно быть, из этого газа соткано седьмое небо».

Именно в этом темном обществе посещающие его врачи и дантисты впервые заметили нечто удивительное в тех людях, которые слонялись и спотыкались под действием газа: они могли травмировать себя, не чувствуя боли. Уильям Мортон и его соратники начали изучать целесообразность применения газа в операционной.

Вопрос о применении газов для изгнания боли обсуждался еще до начала газовых экспериментов Беддо и Дэви: в 1795 г. друг Беддо Дэвис Джидди (Davies Giddy) спросил, нельзя ли, если окажется, что газы обладают седативными свойствами, «применять их перед болезненными операциями?».

Но спустя полвека после первых экспериментов, решительное сопротивление безболезненной хирургии все еще существовало, как с медицинской, так и с религиозной стороны. С незапамятных времен в религии боль расценивалась как сопутствующий элемент первородного греха и, будучи таковой, — как несокращаемая составляющая условий человеческого бытия. Боль часто объяснялась, как милость Господня, «глас природы», который удерживает нас от беды, предупреждая о физических опасностях.

Такой взгляд отразился и в медицинском мировоззрении того времени. Многие врачи по-прежнему считали, что именно благодаря боли пациенты не умирали во время операций. Общий отказ систем организма вследствие болевого шока был частой причиной смерти во время хирургической операции, и считалось, что из-за потери чувствительности смертность станет еще выше. Прогноз кричащего, пусть и мучающегося, пациента лучше, чем вялого и безжизненного.

Однако новая сентиментальность ознаменовала начало более благородного и сострадательного общества, она также стала постепенно менять и медицину. Жестокое обращение с животными широко осуждалось и запрещалось, телесное наказание детей и публичные повешения все чаще критиковались как негуманные, а боль стала расцениваться как травмирующий опыт, который, по возможности, следовало смягчать.

Вместе с этим медицинские работники начали признавать, что устранение боли — это не просто уловка для того, чтобы затащить слабовольных пациентов в кресло, но это может ключом к хирургии будущего. С развитием техники появлялись все более изощренные и долгие операции, и способность пациентов выносить их стала ограничивающим фактором на пути развития. Именно благодаря меняющимся требованиям хирургов, а также чувствам их пациентов, обезболивание со временем перевесило.

Мотивация новаторского бостонского эксперимента Уильяма Мортона, как и его конкурентов, объединяла интересы, как самого дантиста, так и его пациентов: боль, сопровождающая вырывание зубов и удаление кист, не способствовала успеху бизнеса. К 1840 году зубоврачебные технологии заметно улучшились, но потенциальных клиентов отпугивали болезненные и длительные процедуры, связанные с ними. Было много желающих получить новые зубные протезы, которые натурально выглядели и плотно сидели, но лишь немногие из них были готовы вырвать свои гниющие пеньки, чтобы установить эти протезы.

Как только Мортон успешно продемонстрировал свой метод эфирной анестезии, то сразу стало ясно, что область его применения отнюдь не ограничивалась лишь лечением зубов. К концу 1846 года этот метод был успешно опробован самым прославленным хирургом Британии Робертом Листоном (Robert Liston), который заявил, что «уловка Янки» дает «самые прекрасные и удовлетворительные результаты», и что она является «чудесной вещью для оперирующих хирургов». Зарождающееся поколение медицинских гуманистов с энтузиазмом отстаивало ее, а новое модное словечко «анестезия» воплотило в себе значение новизны и медицинского чуда. Химия, как и пророчил Томас Беддо, все-таки взяла вверх над болью.

Несмотря на все успехи, сопротивление этой идее не исчезло в одночасье. До конца века некоторые врачи придерживались мнения, что боль играет важную роль в сохранении жизни, но с 1846 года тех, кто настаивал, что работа врача заключается именно в том, чтобы причинять как можно меньше боли, стало и становилось все больше. Некоторые религиозные голоса еще долго не утихали: лишь в феврале 1957 года Римский Папа Пий XII подтвердил, что «христианский долг отрешения и внутреннего очищения не является препятствием для применения анестезии».

Несмотря на длительное сопротивление, та демонстрация в «Небесном своде» ознаменовала переход, который был настолько же необратимым, как и историческим. В конечном счете, врачевание достигло того, чего раньше нельзя было и вообразить: освобождения от векового господства боли над человечеством. И в некотором смысле, само это изобретение было лишь меньшей частью этого освобождения. Настоящей вехой, проявившейся в тот день в Бостоне, стал момент, когда культурное развитие, наконец, поравнялось с химическим.

В 1946 г. редактор Дэвид Астор (David Astor) сдал Джорджу Оруэллу (George Orwell) отдаленный шотландский сельский дом, в котором тот приступил к написанию своей новой книги «1984». Книга стала одним из наиболее значительных произведений 20 века. В этой статье Роберт МакКрам (Robert McCrum) рассказывает историю мучительной жизни Оруэлла на острове, на котором писатель, находясь при смерти, и осаждаемый творческими бесами, оказался втянутым в лихорадочную гонку, чтобы закончить книгу.

«Был ясный, прохладный апрельский день, и часы пробили тринадцать».

Через шестьдесят лет после публикации Оруэлловского шедевра эта кристальная первая строчка звучит также естественно и захватывающе, как и всегда. Но в авторской рукописи вы найдете нечто совсем другое: не столько эту звенящую ясность, сколько одержимое переписывание разными чернилами, свидетельствующее о необыкновенной суматохе, стоящей за этим произведением.

Будучи, пожалуй, определяющим романом 20 века, вечно свежей и современной историей, термины которой, такие как «Большой Брат», «двоемыслие» и «новояз», вошли в повседневное употребление, «1984» был переведен на более чем 65 языков, и разошелся по всему миру миллионными тиражами, обеспечив Джорджу Оруэллу уникальное место в мировой литературе.

Слово «оруэлловский» стало универсальным обозначением репрессивного или тоталитарного, а история Уинстона Смита, рядового обывателя своего времени, продолжает находить отклик в душах читателей, чьи страхи перед будущим разительно отличаются от страхов английского писателя середины сороковых годов.

Обстоятельства, окружающие создание романа, складываются в удивительную историю, которая поможет объяснить мрачность Оруэлловской антиутопии. Представьте английского писателя, вконец расхворавшегося, в одиночку борющегося с бесами собственного воображения в мрачном отдаленном шотландском поселении среди опустошенности после второй мировой войны. Оруэлл вынашивал идею «1984» (или «Последний человек в Европе») со времен Испанской гражданской войны. Его роман, который чем-то обязан антиутопии Евгения Замятина «Мы», начал обретать определенную форму в 1943-44 годах, приблизительно в то время, когда он со своей женой Эйлин усыновил их единственного сына Ричарда. Сам Оруэлл утверждал, что отчасти его вдохновила встреча лидеров союзных держав на Тегеранской конференции в 1944 г. Айзек Дойчер (Isaac Deutscher), его коллега по «Обсервер», сообщил, что Оруэлл был убежден в том, «что Сталин, Черчилль и Рузвельт сознательно планировали поделить мир» в Тегеране.

Оруэлл начал работать в «Обсервере» Дэвида Астора в 1942 г., сначала в качестве литературного критика, а затем в качестве корреспондента. Редактор открыто восхищался «абсолютной прямотой, честностью и порядочностью» Оруэлла, который проработал под его руководством все 40-е. Близость их дружбы сыграла решающую роль в истории романа.

Сотрудничество с «Обсервером» уже пошло на пользу творчеству Оруэлла, что выразилось в написании «Скотного двора». По мере того, как война приближалась к концу, плодотворное сочетание прозы и воскресной журналистики способствовало появлению гораздо более мрачного и сложного романа, задуманного им после этой знаменитой «сказки». Из его критических статей в «Обсервере», например, четко видно, что он был очарован связью между нравственностью и языком.

В его работе присутствовали и другие влияния. Вскоре после усыновления Ричарда квартира Оруэлла была разрушена попаданием самолета-снаряда. Атмосфера беспорядочного страха в каждодневной жизни Лондона военного времени стала неотъемлемой частью настроения создаваемого романа. Но худшее было еще впереди. В марте 1945 г., находясь в командировке по заданию «Обсервера» в Европе, Оруэлл получил сообщение о том, что его жена Эйлин скончалась под наркозом во время заурядной операции.

Внезапно он стал вдовцом и отцом-одиночкой, кое-как сводя концы с концами в своем жилище в Ислингтоне (район Лондона), непрестанно работая, чтобы заглушить горе и тоску по безвременно скончавшейся супруге. В 1945 г., например, он написал почти 110000 слов для различных изданий, включая 15 критических статей для «Обсервера».

И тут в историю вступает Астор. У его семьи был участок на уединенном шотландском острове Джура рядом с островом Айлей. На участке находился дом в семи милях от г. Ардлусса, возле дальнего северного края этого скалистого верескового острова — одного из Внутренних Гербидских островов. Изначально Астор предложил Оруэллу провести там выходной. В разговоре с редакцией «Обсервер» на прошлой неделе Ричард Блэр заметил, что, по семейной легенде, Астор был ошеломлен тем, с каким энтузиазмом Оруэлл откликнулся на его предложение.

В мае 1946 г. Оруэлл, всё ещё собирая осколки своей вдребезги разбитой жизни, сел на поезд и отправился в долгое и трудное путешествие на остров Джура. Своему другу Артуру Кестлеру (Arthur Koestler) он рассказывал, что это было «почти так же, как собирать корабль в антарктическое путешествие».

Это было рискованный ход: здоровье Оруэлла находилось не в лучшей форме. Зима 1946-47 годов была одной из холоднейших зим века. Послевоенная Британия была еще мрачнее, чем во время войны, и Оруэлл постоянно страдал от болей в груди. По крайней мере, будучи отрезанным от раздражителей литературного Лондона, он мог спокойно приняться за новый роман. «Задыхаясь от журналистики», — как он выразился в разговоре с другом, «Я все больше и больше напоминал выжатый лимон».

Как это ни странно, но часть возникших перед ним трудностей происходила из успеха «Скотного двора». Спустя годы невнимания и безразличия, мир начал осознавать его гений. «Все просто набрасываются на меня», — жаловался он Кестлеру, «Хотят, чтобы я читал лекции, писал заказные брошюры, участвовал в том, в этом, и так далее. Ты не представляешь, как я хочу быть свободным от всего этого и снова иметь время, чтобы думать».

На острове он бы мог скрыться от всего этого, но творческая свобода имела свою цену. За несколько лет до этого в эссе «Почему я пишу» он описал борьбу, связанную с написанием книги: «Написание книги — это ужасная, изматывающая борьба, подобная затяжному приступу тяжелой болезни. Писатель никогда не возьмётся за это, если им не движет некий бес, которого он не может ни оттолкнуть, ни (sic) понять. Все что он знает — это то, что бес этот — тот же инстинкт, который заставляет ребенка вопить, чтобы привлечь внимание. Так же верно и то, что писатель никогда не напишет ничего пригодного для чтения, если не будет изо всех сил стараться вычеркнуть влияние собственной личности». И этот его знаменитый афоризм: «Хорошая проза подобна оконному стеклу».

С весны 1947 до самой смерти Оруэлл вновь и вновь проходил через каждый аспект этой борьбы самым болезненным образом, который только можно представить. В душе он, пожалуй, наслаждался совпадением теории и практики. Он всегда крепчал от страданий, причиняемых самому себе.

Сначала, после «невыносимой зимы», он наслаждался одиночеством и дикой красотой Джуры. «Я бьюсь над этой книгой», — писал он своему агенту, «которую, возможно, закончу к концу года — во всяком случае, к тому времени я завершу наиболее трудную часть работы, если позволит здоровье, и если я не буду заниматься журналистикой до осени».

Дом, возвышающийся над морем на вершине тропинки, покрытой выбоинами, с четырьмя небольшими спальнями и просторной кухней. Жизнь была проста и даже примитивна. Электричества не было. Оруэлл готовил еду и грел воду на газу. Керосиновые фонари типа «летучая мышь», по вечерам жёг торф. Он по-прежнему, одну за одной, курил самокрутки с махоркой: духота в доме была уютна, но вредна для здоровья. Радиоприемник на батарейках был его единственной связью с внешним миром.

Оруэлл, тихий и спокойный человек, прибыл на остров лишь с походной кроватью, столом, парой стульев и несколькими котелками и мисками. Это была спартанская жизнь, но именно в таких условиях он любил работать. Здесь о нем вспоминают, как о призраке во мгле, костлявой фигуре в дождевике.

Местные жители знали его под его настоящим именем — Эрик Блэр (Eric Blair), высокий, мертвенно-бледный, печальный человек, беспокоящийся о том, как он будет справляться со всем этим в одиночку. Решение было найдено, когда к нему присоединился его маленький сын Ричард со своей нянькой: они наняли опытную сиделку Аврил. Ричард Блэр вспоминает, что его отец «Не справился бы без Аврил. Она отлично готовила и была очень практичной. Ни в одном из рассказов о жизни моего отца на острове не упоминается, насколько важную роль она сыграла».

Обустроившись на новом месте, Оруэлл, наконец, смог приступить к работе над книгой. В конце мая 1974 г. он сказал своему издателю Фреду Варбургу (Fred Warburg): «Наверное, я уже написал почти треть черновика. Но мне не удалось сделать столько, сколько я планировал к этому времени, потому что здоровье моё находится в наиболее скверном состоянии весь этот год, начиная, приблизительно, с января (грудь, как обычно), и я никак не могу избавиться от этого».

Зная о том, с каким нетерпением издатель ждёт его новый роман, Оруэлл добавил: «Конечно, черновик всегда представляет собой ужасный бардак и имеет мало общего с окончательным результатом, но, тем не менее, это основная часть работы». Он продолжал упорно работать и в конце июля планировал закончить черновик к октябрю. После, как он говорил, ему понадобится еще полгода, чтобы подготовить окончательный вариант для публикации. Но произошла катастрофа.

Одной из приятных сторон жизни на Джуре было то, что он мог проводить время на природе со своим сыном: ходить на рыбалку, гулять по острову, кататься на лодках. В августе, в период чудной летней погоды, Оруэлл, Аврил, Ричард и их друзья возвращались с похода на небольшой моторной лодке и чуть не утонули в печально известных водоворотах залива Корривречкан.

Ричард Блэр вспоминает, как он «чертовски замёрз» в ледяной воде, и это не пошло на пользу лёгким Оруэлла, чей непрекращающийся кашель беспокоил его друзей. Он тяжело заболел на два месяца. Характерно, что его рассказ Дэвиду Астору о том, как они чуть не утонули, был достаточно лаконичным и даже небрежным.

Упорная работа над «Последним человеком Европы» продолжилась. В конце октября 1947 г., подавленный «скверным здоровьем», Оруэлл признавал, что его роман все ещё находился в «жутком беспорядке и требовалось полностью перепечатать около двух третей».

Он работал, словно в лихорадке. Гости дома вспоминают звук печатной машинки, раздававшийся сверху из его спальни. В ноябре он свалился с «воспалением лёгких» и преданная Аврил стала ухаживать за ним. Кестлеру он говорил, что «очень болен и лежит в постели». Накануне Рождества, в письме коллеге по «Обсерверу», он объявил новости, которых всегда опасался: у него обнаружили туберкулёз.

Через несколько дней, в письме Астору, отправленному из больницы «Эрмирес», Ист Килбрид, графство Ланаркшикр, он признался: «По-прежнему чувствую себя смертельно больным», и неохотно согласился с тем, что после того происшествия в заливе Корривречкан, он «как дурак, решил не идти к доктору. Я хотел побыстрее продолжить работу над книгой». В 1947 г. не было лекарства от туберкулёза, доктора прописали свежий воздух и диету, однако в продаже появилось новое экспериментальное средство — стрептомицин. Астор устроил доставку этого средства в больницу из США.

Ричард Блэр считает, что его отцу дали чрезмерную дозу этого нового чудо-лекарства. Побочные эффекты были ужасными (язвы гортани, волдыри во рту, выпадение волос, шелушение кожи, расслоение ногтей пальцев рук и ног), но в марте 1948 г., после трёхмесячного курса лечения, симптомы туберкулёза исчезли. «Всё конечно, и, по-видимому, лекарство сделало своё дело», — сообщил Оруэлл издателю. «Это подобно потоплению корабля, как средству избавления от крыс, но стоит того, если даёт желаемый результат».

Готовясь к выписке из больницы, Оруэлл получил письмо от издателя, которое, как выяснилось потом, послужило ещё одним гвоздём в его гроб. «Для вашей литературной карьеры», — писал Варбург своему звёздному автору«, «очень важно, чтобы он [новый роман] был завершён к концу года, или, по возможности, еще раньше».

Как раз в то время, когда ему нужно было выздоравливать, Оруэлл вернулся в Барнхилл и погрузился в корректуру своей рукописи, пообещав Варбургу сдать роман в «начале декабря», и сражаясь с «мерзкой погодой» осенней Джуры. В начале октября он признался Астору: «Я настолько привык работать в постели, что, по-моему, так мне нравится больше всего, хотя, конечно, печатать в постели неудобно. Бьюсь над последними главами этой чёртовой книги о возможном положении дел в случае, когда атомная война ещё не конец».

Это одно из крайне редких упоминаний Оруэлла о теме своей книги. Он считал, как и многие писатели, что обсуждать незавершённое произведение — плохая примета. Позднее он описывал её Энтони Пауэллу, как «Утопию, написанную в форме романа». Печать чистовой копии «Последнего человека в Европе» стала следующим этапом сражения Оруэлла с его книгой. Чем больше он корректировал свою «невероятно никчёмную» рукопись, тем больше она становилась текстом, который только он мог прочесть и понять. Она была, как он сказал своему агенту, «чрезвычайно длинной, ровно 125000 слов». С характерной прямотой он заметил: «Я недоволен книгой, но я не всецело неудовлетворён»… Думаю, что идея неплоха, но исполнение могло быть и лучше, если бы я не писал под влиянием туберкулёза«.

И он всё еще не определился с названием: «Я склоняюсь к «1984» или «Последний человек в Европе», — писал он, «но, возможно, через пару недель я придумаю что-нибудь ещё». К концу октября Оруэлл счёл, что работа закончена. Теперь ему был нужен лишь стенографист, чтобы помочь привести всё это в порядок.

Это была отчаянная гонка на время. Здоровье Оруэлла ухудшалось, «невероятно никчёмную» рукопись надо было перепечатывать, и приближался декабрь — крайний срок. Варбург и агент Оруэлла обещали помочь. Вследствие взаимного недопонимания по поводу кандидатур машинисток, они умудрились безмерно ухудшить и без того скверную ситуацию. Оруэлл, чувствуя, что помощи ждать бесполезно, поддался своим инстинктам бывшего ученика частной закрытой средней школы: он решил действовать самостоятельно.

К середине ноября, ослабев настолько, что уже не мог ходить, он перешёл на постельный режим, чтобы всерьёз взяться за «ужасную работу»: самостоятельно перепечатать всю книгу на своей «престарелой печатной машинке». Поддерживаемый бесконечными самокрутками, кофе, крепким чаем и теплом керосинового обогревателя, под бури, обрушивающиеся на Барнхилл днём и ночью, он продолжал сражаться. К 30 ноября 1948 г. работа была практически закончена.

Теперь Оруэлл, старый вояка, заявил своему агенту: «Это действительно не стоило всей этой суеты. Дело в том, что, поскольку я устаю сидеть прямо в течение какого-либо времени, я не могу печатать достаточно аккуратно и не могу делать много страниц в день». Кроме этого, добавил он, просто «поразительно», какие ошибки могла бы допустить профессиональная машинистка, тем более «в этой книге, сложность которой в том, что она содержит множество неологизмов».

Машинописная рукопись нового романа Джорджа Оруэлла появилась в Лондоне в середине декабря, как и было обещано. Варбург сразу же осознал все её достоинства («одна из страшнейших книг, которые я когда-либо читал»), так же, как и его коллеги. Во внутренней служебной записке говорилось: «Если мы не продадим 15-20 тысяч копий, то нас нужно будет пристрелить».

К этому времени Оруэлл покинул остров и отправился в туберкулёзный санаторий в горах Котсуолдс. «Я должен был сделать это ещё два месяца назад», — говорил он Астору, «но нужно было закончить эту чёртову книгу». И опять в этой истории появляется Астор, чтобы проследить за лечением своего друга, но лечащий врач Оруэлла был настроен пессимистически.

По мере распространения вестей о «1984» у Астора заработали его журналистские инстинкты и он начал готовить «Досье Обсервера» — значительный похвальный отзыв, но Оруэлл отнёсся к этой идее с «определённой долей тревоги». Весной у него «началось кровохарканье» и «ужасное самочувствие большую часть времени», но он смог участвовать в предиздательских ритуалах, с удовлетворением отмечая «достаточно хорошие отзывы». С Астором он шутил, что его бы не удивило, «если бы пришлось переделать досье в некролог».

Роман был опубликован 8 июня 1949 г. (и через пять дней в США) и практически повсеместно признан шедевром, в том числе и Уинстоном Черчиллем, который признался своему доктору, что прочёл его дважды. Здоровье Оруэлла ухудшалось. В октябре 1949 г. в палате больницы Лондонского медколледжа он обвенчался с Соней Браунэлл (Sonia Brownell), при этом Астор выступил в роли шафера. Это был мимолётное мгновение счастья. Он дотянул до нового 1950-го года. Ранним утром 21 января произошло обширное кровоизлияние, и он скончался в больнице в одиночестве.

На утро БиБиСи передало новость о его смерти. Аврил Блэр и её племянник всё еще находились на Джуре, они услышали эту новость по маленькому радиоприёмнику. Ричард Блэр не помнит, были ли тот день ясным или прохладным, но помнит, какое потрясение произвело это сообщение: его отец скончался в возрасте 46 лет.

Дэвид Астор организовал похороны Оруэлла на церковном кладбище города Саттон Коертеней. Там он покоится и по сей день под именем Эрика Блэра, между Его высочеством г-ном Асквитом и семьёй местных цыган.

Почему «1984»?

Название остаётся загадкой. Некоторые говорят, что Оруэлл намекает на столетнюю годовщину Фабианского общества, основанного в 1884 г. Другие предполагают, что это кивок в сторону романа Джека Лондона «Железная пята» (в котором политическое движение приходит к власти в 1984 г.), или, может быть, в сторону рассказа его любимого писателя Г. К. Честертона (G.K. Chesterton) «Наполеон Ноттингхилльский», действие которого разворачивается в 1984 г.

В своей редакции «Собрания сочинений» (в 20 томах) Питер Дэвисон (Peter Davison) замечает, что американский издатель Оруэлла заявил, что название происходит от перестановки цифр в дате 1948, хотя никаких документальных подтверждений тому не имеется. Дэвисон также считает, что дата 1984 связана с годом рождения Ричарда Блэра, 1944, и замечает, что в рукописи романа действие происходит последовательно в 1980, 1982 и, наконец, в 1984 годах. Никакой загадки по поводу отклонения названия «Последний человек в Европе» нет. Оруэлл сам никогда не был в нём уверенным. Именно его издатель, Фред Варбург, посоветовал остановиться на «1984», как более удачном с коммерческой точки зрения.

Свобода слова: влияние «1984» на нашу культуру

Влияние романа на нашу культурную и языковую среду не ограничивается лишь экранизацией с участием Джона Хёрта (John Hurt ) и Ричарда Бёртона (Richard Burton), с псевдонацистскими митингами и леденящим кровь саундтреком, и еще более ранней экранизацией с участием Майкла Редгрейва (Michael Redgrave) и Эдмонда О?Брайена (Edmond O’Brien).

Однако, вполне вероятно, что многие из зрителей шоу «Большой Брат» (в Великобритании, не говоря уже об Анголе, Омане, Швеции, или других странах, где транслируются передачи подобного формата) понятия не имеют, откуда взялось такое название, или, что сам Большой Брат, чья роль в реалити-шоу сводится лишь к тому, чтобы мирить ссорящихся и ругающихся участников, подобно мудрому дядюшке, не был таким уже славным малым в своем изначальном воплощении.

Не считая многочисленных трактовок мотивов романа в поп-культуре, борцы за свободу личности буквально набросились на его языковые аспекты, используя их для описания ограничений свободы политиками или чиновниками в реальном мире, и что тревожно — нигде и никогда столь часто, как в современной Британии.

Оруэлловский

Благодаря только этой книге и созданному им образу благополучия, разрушающегося под натиском ограничивающего, авторитарного и лживого правительства, собственное имя Джорджа стали использовать в качестве прилагательного.

Большой Брат (следит за тобой)

Выражение, использовавшееся для описания пугающе всезнающего правителя еще задолго до того, как всемирно популярное телевизионное шоу промелькнуло искрой в уме его создателей. Джордж Оруэлл понял бы иронию социальной травли участников «Большого Брата».

Комната 101

В некоторых гостиницах отказались использовать номер 101 для гостевых комнат, так же как в некоторых высотных домах нет 13-го этажа — благодаря оригинальному представлению Оруэлла о комнате, в которой находится то, что наиболее невыносимо для находящегося в ней. Как и с Большим Братом — возникло современное телевизионное шоу: на этот раз знаменитостям предлагают назвать людей или предметы, которых они ненавидят больше всего.

Полиция мысли

Обвинение, часто адресуемое существующему правительству теми, кому не нравится, что правительство пытается указывать нам, что мы должны считать правильным и неправильным. Тех, кто считает, что существует правильное мышление, называют по аналогии с Оруэлловской принудительной бригадой.

Мыслепреступление

См. «Полиция мысли» выше. Акт нарушения насаждаемого здравого смысла.

Новояз

Свобода самовыражения для Оруэлла — это не только свобода мыслей, но и языковая свобода. После Оруэлла этот термин, означающий узкий и сокращенный официальный лексикон, используется для обозначения излюбленного жаргона представителей власти.

Двоемыслие

Лицемерие, но с вывертом. Вместо того чтобы отбросить противоречие в своих взглядах, когда вы двоемыслите, вы намеренно забываете, что это противоречие вообще существует. Эта тонкость часто упускается теми, кто использует термин «двоемыслие» для обвинения своего соперника в лицемерии, но это слово очень популярно среди людей, любящих подискутировать в пивной с кружками в руках.

Вот так так! Папа, ты всегда получаешь все самое лучшее… даже МАЛЬБОРО!
Да, вы больше никогда не почувствуете, что перекурили… ВОТ в чем чудо Мальборо!

Еще

Реклама Пакистанской авиакомпании 1979 г.

Выдуй ей в лицо, и она пойдет за тобой куда угодно.

Она может быть чистой на вид… НО
случайные подружки
«веселые» девчонки
проститутки

РАСПРОСТРАНЯЮТ СИФИЛИС и ГОНОРЕЮ

Вы не сможете сражаться с осью зла, если заразитесь венерическим заболеванием.

Своевременный контроль над старческим возмущением.

Начинайте бриться с малых лет.
Безопасная бритва Жилетт.
Точить не требуется.

Не подпускайте эти руки.
Покупайте новые победные облигации.

Если ваш муж узнает…
что вы не проверяете свежесть кофе.

Спонсоры:
Formalista — каждый день в новых красках.
Аргентина

Билл Гейтс, мы будем по тебе скучать. Не потому что ты самый-самый гик-злодей-пионер-предприниматель-монополист. А потому что ты всегда был с нами, чтобы мы могли тебя любить. Ненавидеть. Завидовать. Придираться. И в этом месяце — твоем последнем месяце в качестве сотрудника Microsoft, мы решили, что будет правильным и логичным оглянуться назад и посмотреть на твою легендарную карьеру. (Или нам просто нравится твое фото из полицейского участка в Альбукерке.)

1950-е

28 октября 1955
Уильям Генри Гейтс III родился в Сиэтле. Его бабушка Адель дает ему прозвище «Трей» — так карточные игроки называют тройку. Позднее он станет заядлым игроком в покер.

1960-е

1967
Гейтс, трудный подросток-шестиклассник, спрашивает свою мать: «Ты когда-нибудь пробовала подумать?».

Осень 1967
Родители Гейтса записывают его в школу Lakeside School — привилегированная школа для мальчиков в Сиэтле. Он был самым маленьким в классе, хотя и имел 13-й размер ноги.

1968
Гейтс и его одноклассник Пол Ален учат бейсик по руководству. За несколько недель эта парочка растратила годовой школьный бюджет в размере $3000 на время использования компьютера PDP-10. Вскоре мальчики получили контракт от компьютерной компании Computer Center Corporation на поиск багов в ПО PDP-10 в обмен на машинное время.

1970-е

1971
Гейтс пишет программы для школы Lakeside, включая программу, которая составляет расписание уроков. Ему удается поместить себя в один класс с «нужными» девочками.

Сентябрь 1973
Гейтс поступает в Гарвардский университет. Его успеваемость непостоянна — фотографическая память помогает зубрить, но он часто пропускает занятия, игнорирует душ и питается пиццей с газировкой, занимаясь программированием и игрой в покер. Он знакомится со Стивом Балмером, который живет в том же корпусе общежития.

Январь 1975
Пол Ален замечает обложку журнала «Popular Electronics» с фотографией компьютера Altair 8800 и заголовком «Первый в мире миникомпьютер, способный конкурировать с коммерческими моделями». Он покупает журнал и мчится в комнату Гейтса. Спустя несколько дней, Гейтс звонит в компанию MITS, производящую Altair, и говорит, что они с Аленом могли бы разработать версию бейсика для 8800.

1 февраля 1975
Гейтс с Аленом завершают работу над кодом и продают программу компании MITS за $3000 плюс процент в качестве авторского гонорара в размере $180000.

26 ноября 1976
Гейтс и Ален регистрируют торговую марку Microsoft. До этого они рассматривали версию «Allen & Gates Inc.», затем «Micro-Soft», но решили убрать дефис. Алену было 23, Гейтсу — 21.

Январь 1977
Гейтс берет академический отпуск в Гарварде и учреждает компанию Microsoft в г. Альбукерке, штат Нью-Мексико, там же, где расположена штаб-квартира компании MITS.

1977
Несколько раз секретарша Гейтса приходила в офис Microsoft и находила его скрученным и спящим на полу. Он продолжает жить на пицце, будучи требовательным боссом, часто спорящим с коллегами. Один из его любимых ответов: «Это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышал».

Конец 1977
Гейтса несколько раз арестовывают за превышение скорости на его Porsche 911 — один раз без водительских прав. Как минимум раз Ален вносит за него залог.

Декабрь 1978
Продажи Microsoft по итогам на конец года превысили $1 млн.

1 января 1979
Штаб-квартира Microsoft переезжает в г. Беллвью, штат Вашингтон.

1980-е

28 августа 1980
Гейтс подписывает контракт с компанией IBM, соглашаясь разрабатывать ПО для ПК. Позднее он за $50000 покупает операционную систему QDOS, совершенствует, называет ее DOS, и лицензирует компании IBM.

12 августа 1981
IBM начинает поставки ПК с MS-DOS 1.0.

1982
В свой первый год на рынке MS-DOS лицензируется еще пятидесяти производителям аппаратного обеспечения.

18 февраля 1983
Пол Ален уходит в отставку с поста вице-президента Microsoft в разгар болезни Ходжкина. Он приобретает баскетбольную команду, основывает музыкальный музей и становится владельцем третьей самой крупной яхты в мире.

10 ноября 1983
Выход Windows. Продукт является расширением MS-DOS с графическим пользовательским интерфейсом.

24 января 1984
Гейтс посещает мероприятие, на котором представляется компьютер Macintosh — MS становится одним из первых разработчиков ПО для машины компании Apple.

1985
Сообщается, что Гейтс так сильно оскорбил одну женщину-руководителя, что она попросила перевести ее на другую работу.

12 августа 1985
Спустя 10 лет, продажи Microsoft достигли $140 млн.

13 марта 1986
Microsoft выпускает акции на свободный рынок по цене $21 за акцию. В конце дня цена MSFT поднимается до $28, принося компании $61 млн.

1987
Во время пресс-конференции Microsoft в Манхэттене Гейтс знакомится с Мелиндой Френч.

1 августа 1989
Выход Microsoft Office.

1990-е

13 мая 1990
Гейтс планирует совещание для руководителей Microsoft в день праздника «День матери».

Июнь 1990
Федеральная торговая комиссия запускает расследование по факту возможного сговора между Microsoft и IBM на рынке ПО.

11 апреля 1993
Во время чартерного рейса из Флориды в Сиэтл Гейтс делает предложение Мелинде. По его просьбе самолет совершает посадку в г. Омаха, чтобы пара могла пойти в магазин и выбрать кольцо вместе с Уорреном Баффетом.

20 августа 1993
Министерство юстиции США принимает расследование по делу Microsoft от Федеральной торговой комиссии.

1 января 1994
Билл и Мелинда женятся, проведя небольшую свадебную церемонию на гавайском острове Ланай. Желая сделать жене сюрприз, Гейтс нанимает Уилли Нельсона — одного из любимейших певцов Мелинды, чтобы тот пел во время церемонии.

Апрель 1994
Хорошие новости? Гейтс впервые попадает на обложку журнала «Wired». Плохие новости? Статья посвящена антитрестовскому делу против Microsoft.

Июль 1994
Microsoft соглашается с решением суда в соответствии с заключённым сторонами мировым соглашением о том, что компания обязуется прекратить некоторые особенно вопиющие монополистические практики (например, требование к производителям аппаратного обеспечения платить за MS-DOS за каждую произведенную ими машину с определенными процессором, даже если операционная система на машине не установлена).

11 ноября 1994
Гейтс приобретает «Рукописный молот» да Винчи — собрание научных рукописей на 72 страницах, за $30,8 млн. Он соглашается выставить рукопись для всеобщего обозрения.

1995
Гейтс снимается в рекламе Coke (говорят, что он фанат Diet Coke): миллиардер роется в карманах в поисках мелочи, чтобы купить напиток.

17 июля 1995
В возрасте 39 лет Гейтс становится богатейшим человеком в мире с состоянием в $12,9 млрд. Доход Microsoft в 1995 составил $5,9 млрд.; в компании числится 17801 сотрудник.

24 августа 1995
Microsoft представляет Internet Explorer.

Июнь 1996
Второе появление Гейтса на обложке «Wired». В этот раз гик-магнат был при помощи Фотошопа изображен в купальном костюме. Как еще можно изобразить вход Microsoft в медийный бизнес?

Декабрь 1996
Акции Microsoft достигают исторического максимума — 88% от цены предыдущего декабря. В том году на бумаге Гейтс зарабатывал по $30 млн. в день.

20 октября 1997
Microsoft облагается штрафом в размере $1 млн. в день за якобы невыполнение решения суда 1994 года. Министерство юстиции обвиняет компанию в нарушении ранее достигнутого соглашения тем, что компания требует от производителей включать Internet Explorer в свои продукты, если они хотят получить лицензию на Windows 95.

4 февраля 1998
Гейтсу бросают в лицо торт, когда он идет на встречу с бельгийскими чиновниками и бизнесменами. В ответ он сказал, что торт был не таким уж вкусным.

18 мая 1998
Министерство юстиции и прокуроры 20 штатов подают на Microsoft в суд за невыполнение решения суда 1994 года, выражающееся в том, что веб-браузер встраивается в их операционную систему.

9 ноября 1998
Во время дачи показаний, снятой на видеопленку, Гейтс, слегка покачиваясь, утверждает, что никогда не намеревался не пускать другие компании в бизнес ПО. Позднее, проанализировав видеозапись, доктора предположат, что он страдает синдромом Аспергера.

1999
Гейтс с женой переименовывают «фонд Уильяма  Г. Гейтса» в «фонд Билла и Мелинды Гейтс» и выступают против несправедливости в мире.

2000-е

13 января 2000
Гейтс покидает пост генерального директора Microsoft и становится главным разработчиком архитектуры ПО, передавая бразды правления Стиву Балмеру.

7 июня 2000
Федеральный окружной судья Томас Пенфилд Джексон требует, чтобы компания Microsoft была разделена надвое.

Ноябрь 2000
Гейтс снова попадает на обложку «Wired», и в этот раз — в связи со статьей о нерассказанной истории антитрестовского дела против Microsoft.

28 июня 2001
Апелляционный суд США в округе Колумбия отменяет решение Джексона.

2002
Согласно опросу, проведенному среди подростков в Гонконге и Китае, Гейтс почитается больше, чем коммунистическая икона Мао-Дзе-Дун.

2 марта 2005
Гейтс получает почетное рыцарское звание в Букингемском дворце, присоединяясь к Руди Джулиани и Стивену Спилбергу. Отныне после своего имени он имеет право добавлять буквы «КВЕ» (Knight of the British Empire — рыцарь-командор Британской империи).

14 сентября 2005
Гейтс снимает пародийный ролик по мотивам фильма «Наполеон Динамит» для съезда разработчиков ПО. В этом ролике он возвращается в колледж и ходит в футболке с надписью «Голосуйте за СтивО»

Декабрь 2005
Билл и Мелинда Гейтс вместе с Боно становятся людьми года по версии журнала «Time».

15 июня 2006
Гейтс объявляет о том, что отходит от повседневной работы в Microsoft, и что его должность будет постепенно упразднена в течение двух лет.

26 июня 2006
Получив от Баффета $30 млрд., фонд Гейтса удвоил свой размер и стал крупнейшей прозрачной благотворительной организацией в мире.

Март 2008
Спустя 13 лет лидерства в списке богатейших людей планеты журнала «Forbes», Гейтс скатывается на третье место всего лишь с $58 млрд. На первом месте его заменил старый приятель по игре в карты Баффет. Бедный, бедный Билл.

Спонсоры:
Formalista — каждый день в новых красках.
Аргентина

Спонсор поста — туры в Египет.

Сдается нам, у военных каждой страны есть секретная комната, в которой сидят обдолбанные чуваки, и придумывают всякую хрень. Мало того — на реализацию своих идей у них в распоряжении есть миллиарды долларов.

В поддержание своей теории «секретной комнаты с обдолбанными чуваками» мы предлагаем вашему вниманию хит-парад реальных военных проектов, которые просто выходят за рамки трезвого воображения:

№ 10. Летучие мыши-бомбардировщики

Исходя из предположения, что любое оружие будет гораздо круче, если сможет летать в ночи на своих кожаных крыльях, в 40-х годах некий хирург-стоматолог предложил сделать летучих мышей-бомбардировщиков. Президент, естественно, решил, что это восхитительная идея, поэтому появился план, согласно которому ночь должны была стать небезопасной для тех, кто не хочет, чтобы у него в волосах запуталась взрывчатка.

План:

Исходя из того, что летучие мыши могут переносить приличный груз, проникать в здания и все такое, военные намеревались создать армию летающих грызунов-камикадзе и натравить ее на Японию. Крошки переносили с собой небольшие заряды напалма, которые были, пожалуй, самыми прелестными из когда-либо созданных зажигательных устройств. Для них соорудили специальные ящики, которые должны были сбрасываться с бомбардировщиков B-29, выпуская мышей.

На рассвете они должны были разлететься по зданиям, а затем таймеры активировали бы их маленькие бомбы. Вот такая вот фигня.

Что пошло не так:

Дело не заладилось, когда случайно выпустили несколько вооруженных мышей, и те залетели в гараж под топливным баком на военно-воздушной базе. Да, все сгорело до основания. Но ведь послушайте, это значит, что мыши работают! Участники проекта восприняли это как лучик надежды.

Учитывая, что в ящик помещалось более 1000 мышей, они прикинули, что один бомбардировщик смог бы взять на борт до 200 000 маленьких огненных чудовищ, а кое-какие испытания подтвердили, что эти «мышиные» бомбы превосходили обычные зажигательные бомбы.

Однако, потратив на проект пару миллионов баксов, его свернули. Он слишком медленно продвигался, мыши вели себя непредсказуемо, да и парни из Манхэттенского проекта заговорили о какой-то чудо-бомбе, которая якобы могла бы заменить миллион мышей.

№ 9. Великий Panjandrum

Прорываться через оборону противника всегда трудно, так как он стремится строить свои защитные сооружения из камня и прочих твердых материалов. Бывает, что традиционное оружие не может проломить их, как это было в случае с бетонными заграждениями, служившими частью Атлантического вала Третьего рейха, который простирался вдоль западного побережья Европейского континента. Поэтому британцы придумали Panjandrum — безумный ответ на вопрос «как можно сделать взрывчатку еще более опасной?».

План:

Как в бетонной стене проделать дыру размером с танк? Они сделали два огромных деревянных колеса, соединенные барабаном, набитым взрывчаткой. К каждому колесу привязали ракеты, чтобы они разогнали это сооружение до 60 миль/час. Жизнь подражает искусству, а военная жизнь иногда подражает мультфильмам про Койота.

Что пошло не так:

Можно догадаться. Ракеты, которые двигают эту штуковину, имели привычку слетать с колес во время испытаний, из-за чего вся конструкция сбивалась с курса, что, как нам кажется, создавало целый ряд угроз. Добавив ракет и еще одно колесо, конструкцию снова испытали, и на этот раз она направилась прямиком в море.

Наконец, после многочисленных доработок, все было готово к тому, чтобы продемонстрировать оружие перед чиновниками ВМФ, учеными и журналистами. Что тут могло пойти не так?

Сначала дурацкая штуковина покатилась как положено, но затем, словно пьяная девчонка, страдающая от головокружения, она начала вилять и устремилась в сторону шишек из ВМФ, распуская ракеты, прежде чем окончательно развалилась и взорвалась. Через несколько мгновений мимо пронесся Дорожный Бегун.

№ 8. Проект Orcon

Во время второй мировой войны противник доставлял множество хлопот тем, что постоянно пытался избежать бомбардировок. Из-за того, что он применял различные средства, создающие помехи для систем наведения ракет, многие цели оставались невзорванными. Поэтому было решено придумать такой способ наведения, которому нельзя было помешать.

План:

Б. Ф. Скиннер предложил использовать голубей. Поместите голубя в бомбу, и пусть цель отображается на дисплее перед ним. Голубь корректировал бы курс, клюя изображение цели в центре дисплея. А, ну-ка, помешайте этому, нацистские засранцы!

Что пошло не так:

Несмотря на то, что на проект потратили кучу денег, военные от него отказались. Говорят, что это было слишком непривычно для них, да и дрессировка голубей занимала много времени. Одна из проблем заключалась в дальности действия этого оружия, так как оно работало за счет оптической системы, и голубь должен был видеть, что клевать. Если бомба слишком сильно отклонялась от курса, голубю пришлось бы корректировать и себя и ее. Другая проблема заключалась в том, что, все-таки, это была бомба, управляемая птицей!

№ 7. Солнечная пушка

Уничтожать врагов из космоса — вот цель всех четырехклассников и сайентологов. Мало кому известно, но это же было и целью фашистов: они считали, что если соединить космическую станцию и луч смерти, то будет вообще офигенно.

План:

Присваивая труды угнетаемых умов, нацистские физики начали думать над тем, как вывести на орбиту гигантское зеркало. Это зеркало, которое намеревались изготовить из почти миллиона тон металлического натрия, должно было испепелять города, выпаривать водохранилища, поджаривать людей, словно бекон, и делать все, что делают дети с увеличительными стеклами, толпящиеся вокруг муравейников, и чувствующие неадекватное возбуждение.

Зеркало должно было размещаться на космической станции, населенной фашистскими космонавтами в магнитных ботинках, чтобы преодолевать невесомость, кислород должен был вырабатываться путем выращивания на борту тыкв, а электричество — при помощи паровых динамо-машин с питанием от солнечных батарей. В столовой всегда была бы хорошо и с любовью приготовленная еда, а комната отдыха была бы сооружена из детских снов и половых желез единорогов.

Что пошло не так:

Мы. Под «мы» подразумеваются все нефашисты — разговорное название союзников. Когда стало ясно, что мы выиграем войну, США начали выдворять немецких ученых из страны, и этот план, вместе с множеством других планов, был остановлен. Другой помехой послужила грандиозность, масштаб и потрясающая воображение суть самой затеи. Даже сейчас в 2008 мы бы не смогли построить такую штуковину, если бы захотели.

И уже поверьте, мы хотим.

№ 6. Проект Habbakuk

Когда Уинстону Черчиллю приспичило разгромить всех врагов, он поставил перед собой большую цель. Точнее — он поглядывал в океан, где хотел построить остров под названием «Срань господня, это безумие». Затем его переименовали в «Проект Habbakuk». Это был авианосец. Айсберг.

План:

Желая создать непотопляемый авианосец, такой огромный, чтобы при его виде враги неудержимо обделывались, британцы придумали Habbakuk. Его собирались построить изо льда (пробовали утопить ледяной кубик?), 2000 футов длиной (~609,6 м.), с палубой, рассчитанной на глубину 200 футов (~60,96 м.), и бортами толщиной 40 футов (~12,192 м.). То есть, эта штука была бы действительно огромной.

Когда выяснилось, что лед не совсем подходит в качестве материала для строительства авианосца, они переключились на материал под названием «пайкрит» (Pykrete), который представлял собой замороженную смесь воды и древесных опилок. Материал получился настолько крепким, что отражал пули, а так как сама идея уже была, пожалуй, самой сумасшедшей, из всех, когда-либо задуманных, то почему бы и нет?

Что пошло не так:

Практичность. Уменьшенную копию построили в Канаде, чтобы проверить работоспособность идеи. Она весила 1000 тон, а в длину достигала 60 футов (~18,288 м.). Потребовалось целых три лета, чтобы чертова штуковина растаяла. Для строительства полномасштабного авианосца понадобилось бы $70 млн., 8000 человек и 8 месяцев. При этом он смог бы передвигаться лишь со скоростью 6 узлов, а прибыв в точку назначения, так бы и оставался лишь долбанной глыбой льда.

№ 5. Проект Stargate (звездные врата)

К сожалению, проект Stargate не имел ничего общего со сражениями с инопланетянами, прикидывающимися египетскими богами, а был лишь способом ЦРУ попрощаться с $20 млн. и получить забавную историю, которую можно рассказать внукам. Целью проекта было определить возможность телепатического зрения на расстоянии, потому что, если бы это было возможным, то шпионить стало бы значительно проще.

План:

По-видимому, во времена холодной войны коммунисты тратили много денег на паранормальные исследования. Если они этим занимались, то ребята из ЦРУ тоже не хотели отставать, пока красные не выпустили какого-нибудь чувака, который сможет убить Президента силой мысли. В 70-х был запущен проект Stargate, в котором участвовала команда выдающихся и талантливых экстрасенсов из церкви сайентологии. Серьезно.

Что пошло не так:

Они сразу же поняли, что во всей этой затее с телепатическим зрением на расстоянии ничего не было. Под «сразу же» мы имеем в виду 25 лет. Проект проработал до 1995 г.

Исследования в части обоснованности проекта пришли к выводу, что телепаты все-таки могли кое-что разглядеть, но это была лишь капля в море абсолютной чуши. Многие даже утверждают, что эксперименты дали такие же результаты, как если бы группа случайных бомжей выдавала свои дикие предположения, а чтобы раскрыть вражеское логово, можно было с таким же успехом заставить верблюда плюнуть на карту.

А мы сказали, что чтобы узнать это, было потрачено $20 млн.? Не огорчайтесь, русские потратили на это же 500 млн. рублей.

№ 4. «Голубая» бомба

Когда речь заходит о великих военных планах со времен первого обезьяноподобного человека, швырнувшего камень в другого обезьяноподобного засранца, до будущего наших времен с лазерами и наноботами, которые могут расплавить лица тех, кто нам неприятен, ничто не сможет соперничать с Голубой бомбой. Действует эта бомба соответственно своему названию — врагов разрывает от гомосексуального желания. Настоящего убийственного гомосексуального желания.

План:

Поскольку средства контроля толпы пользуются сегодня повышенным спросом, а от слезоточивого газа такая же польза, как от хиппарских ромашек и занавесок с бисером, лаборатория Райт (Wright Laboratory) из штата Огайо предложила Пентагону несколько видов несмертельного оружия. Почему бы не искупать толпу в мощном афродизиаке, чтобы все вражеские бойцы выстроились в очередь за оральным сексом?

Так, может быть, эти идеи исходят не от обдолбанных ребят, а от безбашенных извращенцев?

Что пошло не так:

Как идея, это, пожалуй, правда, что враг станет менее эффективным, если будет втянут в массовую неистовую мужскую оргию. Однако наука так и не придумала средство, позволяющее сделать это с любой взятой группой представителей мужского пола.

Видимо, вопрос «как?» не входит в компетенцию отдела идей, потому что та же самая лаборатория предложила еще несколько видов оружия. Например, оружие, которое заставляет жуков и грызунов нападать на врагов; или оружие, в результате действия которого у врага появляется дурной запах изо рта или весь он начинает источать зловоние, что не позволит затеряться среди гражданского населения. Все это, конечно, было бы хорошо и замечательно, если бы соответствующие средства существовали на самом деле.

Несмотря на это, Пентагон еще лет семь обсасывал эту идею, не основанную, наверное, ни на чем, кроме приватных фантазий одного неудовлетворенного генерала.

№ 3. Луч боли

Система активного отбрасывания (Active Denial System — ADS), которую еще часто называют «Лучом боли», была разработана в качестве средства сдерживания толпы, и делает именно то, что и подразумевает ее прозвище — вызывает боль. На расстоянии!

План:

В определенных ситуациях военные не хотят, чтобы их люди слишком близко приближались к источнику опасности, но они также не хотят отстреливать буянящую толпу при помощи снайпера, притаившегося на каком-нибудь травянистом холмике, потому что это очень не понравится прессе. Поэтому разработка несмертельных видов оружия, которое заставляют людей делать то, что вы хотите, стала в последнее время очень популярным занятием.

Короче, появилась система активного отбрасывания — оружие дальнего действия, в котором применяется электромагнитное излучение высокой частоты, направляемое на цели на расстояние до 500 ярдов (~457,2 м.). В результате его действия молекулы воды в человеческой коже «возбуждаются», а проще говоря — вас поджаривают как в микроволновке. Но не вызывая при этом никаких необратимых повреждений. Наверное.

Что пошло не так:

Пока ничего. Они построили эту штуковину, и она работает. Работы по созданию ADS начались еще более десятилетия назад, и спустя множество испытаний, вооруженные силы США, по-видимому, ужасно хотят как можно скорее попробовать ее в Ираке.

Учитывая недостаток исследований в области отдаленных последствий и продолжительного воздействия этого оружия, возникает вопрос, настолько ли эта идея хороша? Ведь никто еще не вызвался добровольцем, чтобы проверить, каково это, когда твой глаз обрабатывают микроволнами, так что… Эта штука называется «Луч боли», а не «Радужная стрелялка». Вот, что ты получишь, если не рассосешься сама по себе, злобная толпа!

№ 2. Зловонные вещества

Еще один вид несмертельного средства сдерживания толпы и психологического оружия — зловонные вещества или бомбы со зловонным запахом, которые создают такую вонь, что вы и представить себе не можете. Хуже, чем гнилое мясо, забитая канализация или поход с папой на свалку в поисках подарка для мамы на годовщину.

План:

Вооруженные силы возятся с этой затеей уже на протяжении нескольких десятилетий. Было запатентовано несколько запахов, включая запах человеческих фекалий, и, наверное, каждый день примерно в 8 утра мы должны выплачивать кому-то приличную пошлину. Во время второй мировой войны какие-то отважные люди придумали нечто со смешным названием «Кто, я?», как способ обращения немцев в бегство и унижения их достоинства при помощи запаха хуже, чем в переполненном автобусе.

В США было принято нечто вроде «Американского правительственного стандарта дурного запаха уборной», который, судя по всему, было настолько плох, что люди, подвергшиеся его воздействию, буквально тут же начинали орать. Письменные свидетельства описывают его как самый дурной запах, который вы только можете представить, сложенный с самим собой и умноженный на 10. Очевидцы говорят, что от него даже появлялись видимые облака вони, как в мультике. Военные, как и мы, тоже думают, что это смешно, и хотят швыряться этим в людей.

Что пошло не так:

Несмотря на то, что подобные идеи все еще разрабатываются, на практике, и исторический опыт это подтверждает, все происходит не так гладко, учитывая, что в итоге вы тоже будете вонять так, что не дай Бог. Во время второй мировой войны средство «Кто, я?» так и не удалось использовать по-настоящему эффективно, так как в результате вонять начинали не только цели, но и сам бомбометатель, и вся территория, где взрывалась эта бомба.

Вонь — очень переменчивая дама, и она никому не подчиняется.

№ 1. Акустическая киска

Когда вы думаете о шпионаже, то, вероятно, помышляете о том, чтобы запихать радиопередатчик в кота, чтобы он мог везде ходить и подслушивать. Если это не так, то вам следует крепко задуматься о том, что вы вообще за человек. Короче говоря, в 60-е годы ребята из ЦРУ вынашивали такую идею, чтобы сделать из кота подслушивающее устройство и подсунуть его каким-нибудь грязным коммунистам.

План:

Наверное, тот, кому в голову пришла идея этого проекта, старался всячески уничтожить любую информацию относительно того «как?» и «зачем?», но, тем не менее, то, что уцелело, представляет собой план, согласно которому в кота вживляется батарея с микрофоном, и антенна, проходящая через хвост. Они бы выпускали его, и никто бы не догадался, какую загадку таит этот кот, сидящий поблизости.

Что пошло не так:

Общественный транспорт. Оказывается, по какой-то странной логике, если в кота поместить батарею, микрофон и антенну, он не станет неуязвимым перед автомобилями такси. Так что, потратив несколько миллионов долларов и несколько лет на исследовательские работы, ЦРУ выпустило своего кота-шпиона на испытательную прогулку, и его переехало такси.

Проект списали, и с тех пор никто про него не заикался.

Спонсор поста — туры в Египет.

Jim Kardach участвовал в создании специальной группы Bluetooth и управлял ею до 2001 г. За свои труды был внесен в галерею славы Bluetooth.

В 1996 г. несколько компаний пытались разработать промышленный стандарт канала радиосвязи ближнего действия для выполнения кое-каких задач, которые сегодня кажутся очевидными (но не были столь очевидны в 1996).

В компании Intel я начал программу под названием Business-RF; у компании Ericsson была программа под названием MC-Link; у Nokia — Low Power RF. В то время мы обсуждали возможности оптимального внедрения единого беспроводного стандарта во избежание дробления технологий в этой области (не забывайте, что в 1996 ничего еще не было).

По мере того, как мы обращались к различным компаниям и рассказывали о возможностях беспроводных технологий связи ближнего действия и о том, что единый стандарт в этой области — это гораздо лучше, чем два или три конкурирующих раздробленных стандарта, стало ясно, что нам потребуется и единое название, так как Intel вел речь о «Biz-RF», Ericsson — о «MC-Link», а Nokia — о «Low Power-RF», что создавало путаницу.

В декабре 1996 г. мы решили, что уже собрался достаточный набор компаний, которые смогут успешно внедрить новую технологию через специальную группу (СГ) и организовали встречу в шведском городе Лунд на заводе компании Ericsson, чтобы обсудить детали создания СГ.

В тот момент Intel предложила, чтобы СГ называлась кодовым именем «Bluetooth», пока маркетинговая группа не придумает для этой технологии официальное название. Когда меня спросили — почему Bluetooth, я объяснил, что позаимствовал это название из 10-го века, у второго короля Дании, которого звали Harald Bluetooth. Он был знаменит тем, что объединил Скандинавию, так же как и мы намеревались объединить ПК и сотовый телефон при помощи беспроводной связи ближнего действия.

Где я услышал это имя? Это произошло во время одной командировки в г. Торонто, Канада, где мы вместе с представителем компании Ericsson по имени Sven Mathesson показывали свою новую технологию существующей СГ. Свен говорил о MC-Link, а я — о Biz-RF.

После того, как наше предложение решительно отклонили, мы отправились в паб, проходя по улицам зимнего, шумного Торонто. Так как я большой любитель истории, мы со Свеном начали разговаривать на эту тему.

Свен знал очень много о радио, но мало об истории, однако он читал одну книгу (позже он дал ее мне почитать), которая называется «Галеры викингов», автор Frans  G. Bengtsson, и рассказал мне про нее.

В книге пара датских воинов путешествует по миру в поисках приключений, а королем в то время был Harald Bluetooth.

Когда я вернулся домой, как раз подоспела историческая книга «Викинги», автора Gwyn Jones, которую я заказывал ранее. Пролистывая ее, я наткнулся на фотографию огромного камня, на котором были изображены рыцари короля Harald’а Bluetooth’а — того самого парня, про которого мне рассказывал Свен!

Продолжив чтение, я узнал, что этот мемориал был сделан по приказу короля Harald’а для его отца по имени Gorm и матери по имени Thyri, и что Harald, который завоевал всю Данию и Норвегию, обратил датчан в христианство.

Harald объединил Данию и обратил датчан в христианство! Я подумал, что это стало бы неплохим кодовым названием программы. Еще я сделал слайд в PowerPoint, на котором был изображен тот самый камень, а на нем — Harald с сотовым телефоном в одной руке, и ноутбуком в другой, и был написан перевод рун:

Harald объединил Данию и Норвегию.
Harald полагает, что мобильные ПК и сотовые телефоны должны иметь прямую связь

Короче говоря, появилась маркетинговая группа, которую возглавили Simon Ellis (Intel) и Anders Edlund (сейчас работает в СГ Bluetooth) и они начали работать над официальными названиями технологии. Один из вариантов, который я просто не могу забыть — «Flirt» со слоганом «приближаясь, но не дотрагиваясь». Процесс придумывания названий продолжался долгое время.

В феврале были составлены окончательные варианты договоров о создании СГ, но официального названия так и не было, поэтому в договоры вставили кодовое название Bluetooth и создали специальную группу Bluetooth. В маркетинговой группе продолжались споры по поводу настоящего названия.

Подписание договоров о создании СГ позволило технической группе начать разработку спецификаций. В то же время мы должны были объявить о создании СГ, и было решено, что это произойдет в мае.

Нам требовалось официальное название, и за месяц до официального открытия мы созвали заседание совета по поводу выбора названия, чтобы можно было начать печатать сопутствующие документы.

Различные компании в составе СГ придумывали собственные названия для технологии, но наиболее вероятными претендентами стали RadioWire (предложение Intel) и PAN (Personal Area Networking — сеть личного пространства, предложение IBM).

В апреле состоялось заседание совета, и мы проголосовали за официальное название в пользу PAN с перевесом голосов 4-1. С того момента все начали использовать это название, а мы готовились к открытию, которое должно было состояться через 4 недели.

Спустя неделю было созвано экстренное совещание. Другие компании-члены группы произвели поиск по слову PAN и предположили, что оно будет неудачным кандидатом на название торговой марки: поиск в Интернете выдал десятки тысяч результатов.

Выяснилось, что по запасному варианту (Radio Wire) поиск не производился, и единственное название, которое мы могли взять в оставшийся короткий срок — Bluetooth!

Мы решили, что откроем СГ с кодовым названием «Bluetooth», но потом поменяем его, когда маркетинговая группа придумает официальное название.

Нужно ли говорить, что кодовое название оказалось очень неплохим, заполонило собой СМИ, а через какое-то время стало синонимом радиосвязи ближнего действия, и синонимом настолько близким, что когда СГ собиралась запатентовать торговую марку в США, их заявку сперва отклонили, мотивировав это тем, что «Bluetooth» является синонимом «радиосвязи ближнего действия», но это уже другая история.

Гостевой пост от Брайана Кларка (Brian Clark), основателя и редактора Copyblogger и одного из основателей Teaching Sells.

Июнь 1976, Манчестер, Англия. Сорок два человека собрались в крошечной забегаловке под названием Lesser Free Trade Hall, чтобы посмотреть выступление музыкальной группы. В этих людях не было ничего примечательного, а музыканты, которые должны были выступать тем вечером, были еще никому неизвестны.

Группа называлась Sex Pistols.

Как я уже сказал, в этой толпе не было знаменитостей, так же, как и во время следующего концерта, который состоялся через месяц. Sex Pistols еще не наделали шума по всей Британии со своими песнями Anarchy in the UK и God Save the Queen, и до завоевания США в 1978 г. было еще далеко.

Публика варьировалась от местных почтальонов до школьников-бунтарей. Однако несколько человек из этой массы в будущем станут одними из самых влиятельных фигур в независимой музыке и, теперь уже, мейнстриме.

В зале присутствовали: Tony Wilson, который в последующем организовал влиятельный лейбл Factory Records (родной дом для групп New Order и Happy Mondays) и ночной клуб The Haçienda (место рождения рейв-культуры); легендарный продюсер Martin Hannett; и Paul Morley, ставший музыкальным журналистом в издании NME.

Также там находились будущие панк-фавориты, члены группы Buzzcocks; Mark  E. Smith из группы The Fall; Mick Hucknall, который станет ведущим вокалистом группы Simply Red; Morrissey, который станет лидером группы The Smiths; и члены-основатели группы Joy Division, которые после смерти вокалиста продолжат музыкальную деятельность в группе New Order.

Если вы не знакомы с альтернативной музыкой 80-х, позвольте я объясню, в чем дело. По своей важности этот маленький концерт приравнивается к таким событиям, как Woodstock и Live Aid, из-за того влияния, которое присутствующие окажут на популярную музыку, создав независимую музыкальную сцену.

Как ни странно, но не все в зале считали, что Sex Pistols были фантастическими. Конечно, многих привлекла свежая, сырая мощь панка, и некий кустарный дух, но некоторые подумали, что группа звучала никудышно, и, что они смогут сделать лучше.

В любом случае, эти люди заметили меняющуюся динамику в музыке и стали действовать, потому что, если Sex Pistols смогли, значит и они смогут. Предвидев неизбежное будущее, они стали в нем влиятельными игроками.

К чему я рассказал вам эту историю про панк-рок и независимую музыку? А к тому, что многие замечают новые тенденции, и у многих рождаются прекрасные идеи, но лишь некоторые начинают действовать.

Так какое слово из восьми букв определяет жизненный успех?

Действие.

Что вы сделали сегодня?

Спонсор поста: OneGadget.Ru — Автомобиль будущего: на солнечных батареях.

Кто еще не видел, зайдите сюда!

Каждый, кому знакомы различные избитые выражения, знает, что нужда — мать изобретательности. Однако можно сказать, что если все полезные изобретения зачастую появляются в результате нужды, то великие изобретения появляются случайно. Чтобы продемонстрировать важность таких открытий, мы составили список из 10 случайных изобретений, которые сегодня мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся. Порядок произвольный.

1. Пенициллин

Все знают, ну, или, по крайней мере, должны знать историю про то, как блестящий, хотя и известный своей рассеянностью, биолог Сэр Александр Флеминг занимался исследованием природы бактерий стафилококка. Как-то раз в 1928 г., вернувшись из отпуска, он заметил, что одна из стеклянных чашек для культивирования, которую он случайно не убрал, покрылась плесенью, и он ее выкинул. Позже он вдруг заметил, что бактерии стафилококка, как будто, больше не могли развиваться в зоне, окружающей грибковую плесень.

Флеминг не возлагал на это открытие больших надежд. Когда в следующем году он опубликовал результаты своих исследований, они не привлекли особого внимания, так как плесень приходилось долго выращивать, и действовала она очень медленно. Но в 1945 г. несколько других ученых провели дальнейшее исследование, после которого появилась возможность производить пенициллин в промышленных масштабах, и это навсегда изменило метод лечения бактериальных инфекций.

2. Микроволновая печь

В 1945 г. Перси Лебарон Спенсер (Percy Lebaron Spencer), американский инженер и изобретатель, работал над созданием магнетронов — приборов, которые позволяют генерировать микроволновые радиосигналы, необходимые для первых радаров. Во время войны радар был чрезвычайно важным новым изобретением, но то, что при помощи микроволн можно готовить пищу, было обнаружено чисто случайно.

Однажды, стоя возле работающего магнетрона, Спенсер заметил, что плитка шоколада, лежащая у него в кармане, растаяла. Его острый ум быстро сообразил, что произошло это из-за микроволн, и он провел несколько экспериментов с попкорном и с яйцом, которое впоследствии взорвалось (о чем ему мог рассказать любой из нас, зная это по неудачным «экспериментам» из детства).

Первая микроволновая печь весила около 750 фунтов (~340 кг.) и была размером с холодильник.

3. Вафельные рожки для мороженого

Эта история может послужить идеальным примером случайного изобретения и случайной встречи, оказавшей повсеместное влияние. А еще она достаточно вкусна.

До 1904 г. мороженое подавали на блюдцах, и только на Всемирной Ярмарке того года, проводимой в г. Сент-Луис, штат Миссури, два, казалось бы, никак не связанных пищевых продукта, оказались неразрывно связанными.

На этой особенно жаркой и душной Всемирной Ярмарке 1904 г., у палатки, продающей мороженое, дела шли настолько хорошо, что быстро кончились все блюдца. У палатки, расположенной по соседству, и торгующей Залабией (Zalabia) — тонкими вафлями из Персии, дела шли не очень, и ее владелец придумал сворачивать вафли в конус, а сверху класть мороженое. Так и родилось мороженое в вафельном рожке, и в ближайшем будущем умирать оно, вроде бы, не собирается.

4. Шампанское

Многие знают, что шампанское придумал Дом Пьер Периньон (Dom Pierre Pérignon), однако этот монах ордена Св. Бенедикта, живший в 17 веке, вовсе не намеревался делать вино с пузырьками, а совсем наоборот — он потратил годы, пытаясь это предотвратить, так как шипучее вино считалось верным признаком некачественного виноделия.

Изначально Pérignon хотел угодить вкусам французского двора и создать соответствующее белое вино. Так как в Шампани было легче выращивать темный виноград, он придумал способ получения из него светлого сока. Но так как климат в Шампани относительно холодный, вино должно было бродить в течение двух сезонов, проводя второй год уже в бутылке. В результате получалось вино, наполненное пузырьками углекислого газа, от которых Pérignon пытался избавиться, но безуспешно. К счастью, новое вино очень понравилось аристократии как французского, так и английского дворов.

5. Наклейки Post-It

Скромные наклейки Post-It появились в результате случайного сотрудничества посредственного ученого и раздраженного прихожанина церкви. В 1970 г. Спенсер Сильвер (Spencer Silver), исследователь крупной американской корпорации 3М, работал над формулой сильного клея, но смог создать лишь очень слабый клей, который можно было снять практически без усилий. Он пытался продвинуть свое изобретение в корпорации, но никто не обратил на него внимание.

Четыре года спустя, Артур Фрай (Arthur Fry), сотрудник 3М и член церковного хора, был сильно раздражен тем фактом, что бумажки, которые он клал в свою книгу гимнов в качестве закладок, постоянно выпадали, когда книга была открыта. Во время одного богослужения он вспомнил про изобретение Спенсера Сильвера, и испытал прозрение (пожалуй, церковь — самое подходящее для этого место), а затем нанес немного слабого, но не повреждающего бумагу, клея Спенсера на свои закладки. Оказалось, что маленькие липкие пометки делают как раз то, что нужно, и он продал эту идею 3М. Пробное продвижение нового товара началось в 1977 г., и сегодня уже трудно представить жизнь без этих наклеек.

6. Картофельные чипсы

В 1853 г. в ресторане г. Саратога, штат Нью-Йорк, особо капризный клиент (железнодорожный магнат Корнелиус Вандербильт (Cornelius Vanderbilt)) постоянно отказывался есть картофель фри, который ему подавали, жалуясь на то, что он был слишком толстым и влажным. После того, как он отказался от нескольких тарелок все более тонко нарезаемого картофеля, шеф-повар ресторана Джордж Крам (George Crum) решил ему отомстить и пожарил в масле несколько тонких как вафля ломтиков картофеля, и подал их клиенту.

Сначала Вандербильт начал говорить, что эта последняя попытка была слишком тонкой, и ее невозможно наколоть на вилку, но, попробовав несколько штук, он остался очень доволен, и все посетители ресторана захотели то же самое. В итоге в меню появилось новое блюдо: «Saratoga chips» (Саратогские чипсы), которое вскоре уже продавалось по всему миру.

7. Слинки (Slinky)

Что ходит вниз по лестнице, в одиночку или парами, и издает такой звук? Изначально это была лишь упавшая со стола пружина. Если точно — это был стол, принадлежавший корабельному инженеру Ричарду Джеймсу, который как-то раз в 1940 г. заметил, что когда пружина упала, она некоторое время прыгала по полу и переворачивалась, и только потом успокоилась. После нескольких прототипов в 1948 г. Слинки был представлен магазинам игрушек, став одной из самых популярных и символичных игрушек всех времен.

Название «Слинки» придумала жена Джеймса Бетти, а в 1960 г. она стала CEO компании. По всему миру было продано более 250 млн. игрушек, а во время войны во Вьетнаме их даже использовали в качестве переносных радио-антенн.

8. Электрокардиостимулятор

Как и в случае с пенициллином, вот еще один пример случайного изобретения, которое до сих пор спасает человеческие жизни. Американский инженер Уилсон Грейтбатч работал над созданием устройства, которое позволяет фиксировать аритмичное сердцебиение, и случайно вставил в него резистор не того типа. По цепи прошел импульс, и все стихло, затем прошел еще один импульс, заставляя Грейтбатча сравнить эту реакцию с человеческим сердцем и начать работу над первым вживляемым электрокардиостимулятором.

До того, как с 1960 г. начали применять вживляемую версию стимулятора, он основывался на внешней модели, изобретенной Полом Золлом (Paul Zoll) в 1952 г. Тогда они были размером с телевизор и выпускали в тело пациента значительные электрические разряды, в результате которых на коже часто появлялись ожоги. Грейтбатч также придумал литиевую батарею для питания своего стимулятора.

9. Суперклей

Более липкая штука, чем наклейки Сильвера Post-It — суперклей — появилась в 1942 г., когда доктор Гарри Кувер (Harry Coover) пытался выделить прозрачную пластмассу для производства высокоточных прицелов ручного оружия. Какое-то время он работал с химическими веществами, известными как цианакрилаты, которые, как он вскоре выяснил, полимеризировались при контакте с влагой, в результате чего все испытываемые материалы слипались. Стало ясно, что эти вещества не подходят, и исследование было продолжено в другом направлении.

Спустя 6 лет, Кувер работал на химическом заводе в штате Теннеси и осознал потенциал этого вещества, когда они испытывали термостойкость цианакрилатов, и поняли, что для формирования сильной связи не требовалось ни тепла, ни давления. Таким образом, после определенной коммерческой очистки на свет появился суперклей (полное имя «катализируемый алкоголем цианакрилатный клей»).

Позднее клей использовался для лечения раненных солдат во Вьетнаме: его разбрызгивали на открытые раны, останавливая кровотечение, что облегчало транспортировку солдат. По иронии судьбы, открытие, сделанное во время работы по улучшению убойности оружия помогло спасти бесчисленное количество жизней.

10. ЛСД

Случайное открытие диэтиламида d-лизергиновой кислоты привело к культурной революции. Сегодня никто не будет отрицать, что галлюциноген, открытый швейцарским ученым Альбертом Хоффманом (Albert Hoffman) в 1938 г. поспособствовал формированию движения хиппи 60-х годов и вызвал мировой интерес, оказав огромное влияние на исследования и лечение в области неврологии.

Фактическое открытие ЛСД, как галлюциногена, произошло, когда доктор Хоффман участвовал в фармацевтическом исследовании в швейцарском г. Базель, целью которого было создать препарат, облегчающий боли при родах. Синтезировав то, что позже было названо ЛСД, Хоффман занес неиспытанное вещество в каталог и убрал его в хранилище, так как первоначальный анализ не показал ничего интересного. Настоящие свойства этого соединения Хоффман обнаружил в пятницу, в апреле 1943 г., когда он работал с ним без перчаток, и некоторое количество случайно попало ему в организм через кожу. Отправившись домой на велосипеде, он наблюдал «непрекращающийся поток фантастических картин, необычных форм с насыщенной и калейдоскопической игрой цвета».

В 1966 г. ЛСД было объявлено вне закона на всей территории США (а вскоре и в других странах), и поэтому дальнейшему его изучению постоянно препятствовали (и продолжают препятствовать). Один из первых исследователей доктор Ричард Альперт заявил, что к 1961 г. он испытал ЛСД на 200 объектах, 85% из которых сообщили, что это был «самый образовательный» опыт в их жизни.

Вот еще несколько случайных открытий, которые заслуживают, как минимум, упоминания: сахарин (заменитель сахара), скотч, тефлон, бактерицидный пластырь, летающая тарелка «Фризби», сэндвич, фруктовое мороженое на палочке «Попсикл», глина для детского творчества «Силли патти», рентгеновские лучи, вулканизированная резина, застежка «липучка» и небьющееся стекло.

Спонсор поста: OneGadget.Ru — Автомобиль будущего: на солнечных батареях.

Кто еще не видел, зайдите сюда!